Я сглатываю комок, внезапно образовавшийся в горле, и пристально смотрю на беседку напротив, пытаясь не расплакаться. Эта очаровательная маленькая постройка, словно из фильма «Холлмарк», выглядывает из-за деревьев, будто подслушивая мой внутренний конфликт.

Это застает меня врасплох. После всей жизни, проведенной под лозунгами «возьми себя в руки» или «перестань ныть», кто-то говорит это мягким, искренним тоном, не требуя от меня быть сильной, обаятельной или чего-то еще, кроме как погрустить мгновение. И это сбивает меня с толку.

Никакого озарения, никакого хора ангелов, появляющегося из ниоткуда. Только скачущие мысли и борьба с желанием разрыдаться. Я понимаю, что впервые кому-то, кроме Лорен, есть до меня дело.

Эта маленькая мысль занимает мой мозг, и я держусь за нее, как будто она может испариться, пока мы не доедем до моего дома.

— Извини, что тебе всегда приходится специально ехать не по пути, — шепчу я. Но прежде чем последнее слово слетает с моих губ, Генри берет меня за подбородок и нежно, но уверенно поворачивает мое лицо к себе.

— Это не «не по пути», — твердо говорит он тихим и решительным голосом. Его глаза сканируют мои, ища ответ на невысказанный вопрос. — Ник, это самый минимум. Но ты должна довериться мне. Расскажи мне, что происходит, чтобы я мог помочь. Даже если это означает просто быть рядом с тобой, пока ты погружаешься в эмоциональную лужу.

— Я не хочу быть обузой, — слабо протестую я, пытаясь отвести взгляд, но он мягко поворачивает мое лицо к себе.

— Ты не обуза.

Три слова.

Три нелепых, банальных, но потрясающих слова. Они бьют сильнее, чем кулак, выбивая воздух из моих легких самым лучшим образом.

— Но что, если однажды ты проснешься, а я стану обузой? — спрашиваю я, и мой голос срывается. Он выдыхает и наклоняет голову, приподняв брови, а я готовлюсь к любящему наставлению.

— Значит ли это, что ты думаешь, что однажды я могу внезапно стать одним из них? — Его голос спокоен, но резок. И правда? Если бы мы не переживали такой глубокий момент, это поднятие бровей могло бы быть неприлично сексуальным.

— Нет. Нет, конечно, нет, — быстро отвечаю я, облегченно вздохнув, когда его страдальческое выражение лица исчезает.

— Видишь? — спрашивает он, теперь почти с улыбкой. — Тогда с чего бы мне, черт возьми, думать, что ты такая? Давай, поехали домой.

Оказавшись внутри, он заставляет меня возиться с животными, пока он готовит ужин. Когда я пытаюсь зайти и спросить, чем могу помочь, он тут же отправляет меня обратно в гостиную.

Но мне не по себе.

Я хочу, чтобы они ушли, но в голове продолжают звучать голоса Джея и моей семьи. Я не могла удержаться, чтобы не прослушать их голосовые сообщения, когда мне нужно было напомнить себе, что уйти и избавиться от них — мой единственный выход для счастливой жизни.

— Ты должна быть выше этого.

— Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю. Это не такая уж большая проблема. Ты разрушаешь семью!

— Не могу поверить, что ты игнорируешь свою родную сестру. Тебе пора повзрослеть.

Тыковка и Корица прекрасно проводят время, кувыркаясь по гостиной, как будто это их личный батутный зал. Тем временем Дженсен Эклс дремлет у окна, впитывая последние солнечные лучи, словно пытаясь запастись ими на зиму.

К тому времени, когда Генри заканчивает готовить ужин, все трое уже перебрались на диван. Корица дремлет у меня на коленях. Тыковка свернулась калачиком в кармане моего кардигана, облюбовав его как свое новое гнездышко. Дженсен тихонько похрапывает у моих ног.

У меня почти не хватает духу их сдвинуть. Они выглядят такими умиротворенными, как будто их уложили для маленького семейного портрета с пушистыми животными. Но в конце концов мой желудок урчит громче моей совести. Поэтому я осторожно перекладываю кошек на диван, высвобождаю ноги из-под теплого, тяжелого тела Дженсена и направляюсь на кухню.

Мы едим в тишине, но это приятная тишина. И, боже, он невероятно хорошо готовит. Есть ли что-нибудь, чего этот мужчина не умеет делать?

Это не та тишина, которую я знала в детстве, та, которая ранила, заставляла меня чувствовать себя невидимой. Тогда тишина означала дистанцию, означала, что я сказала что-то не то или лучше бы вообще ничего не говорила.

Каждая моя маленькая победа отбрасывалась в сторону из-за чего-то несерьезного, что сделала моя сестра. Я всегда была на несколько шагов позади в гонке, в которой даже не участвовала.

Но это... это другое. Это молчание окутывает нас, как мягкое одеяло. Никакого напряжения, никакого давления, чтобы заполнить воздух. Просто два человека, впитывающие день, бок о бок перебирая свои мысли.

Это такая тишина, в которой хочется жить. Такая, в которой чувствуешь себя как дома.

Пока вдруг стакан не падает со стойки и не заставляет нас вздрогнуть.

— Что это, черт возьми, было? — спрашивает Генри, схватившись за грудь и растерянно оглядываясь по сторонам.