Ник отчаянно дрыгает ногами, машет руками, пытается встать. Он не кричит, только яростно сопит, как маленький ежик. Ему, конечно, прилетает. Я вижу, как Вовка толкает его, и Ник ударяется щекой о деревянный бортик песочницы. Но он не сдается. Снова вскакивает. В его глазах горит такая бешеная решимость, что хулиганы опешили. Они привыкли, что их боятся. А этот мелкий псих – нет.

– Да ну тебя, ненормальный, – наконец бормочет Димка, отряхиваясь. – Пошли, Вован.

И они уходят. Просто уходят, поверженные этим тихим упрямством.

В песочнице наступает звенящая тишина. Ник медленно поднимается. Весь в песке, на щеке алеет ссадина, из уголка разбитой губы сочится кровь.

Он молча подходит к моему ведру, поднимает его, и очень аккуратно, двумя руками, отряхивает от песка, будто это бесценная реликвия. Потом подходит ко мне и протягивает.

Я смотрю на него. На его разбитую губу, на решительно сдвинутые брови. На серьезный, совсем не детский взгляд. И чувствую не жалость. А что-то теплое.

Безопасность. Вот оно что.

– Спасибо, – шепчу я, принимая ведро.

Он ничего не говорит. Просто неловко пожимает плечами, шмыгает носом и вытирает кровь тыльной стороной ладони. С этого дня, с этой разбитой губы и возвращенного ведерка, у меня появился лучший друг.

Я открыла глаза. Тишина в комнате давит на голову. На губах сама собой появилась глупая улыбка. Тот мальчишка никуда не делся. Он просто вырос. Научился чертить невероятные здания и готовить омлеты, от которых можно сойти с ума.

Он по-прежнему остается тем, кто без раздумий бросится защищать меня. От хулиганов, от злобных преподов, от вселенской грусти и банального голода. Он всегда рядом. Моя личная, нерушимая стена.

Улыбка сползла с лица. Я вдруг поняла, что имела в виду Катя.

Я боюсь не потерять друга в дурацкой романтике. Я боюсь признаться самой себе, что мое чувство к этому мальчику с разбитой губой уже очень давно не имеет ничего общего с дружбой.

Кажется, пришло время выбираться из своей песочницы.

Глава 5 – Первый толчок

Слова друга про «условного парня» крутились в голове на повторе, как заевшая пластинка. Впились в мозг, как заноза в палец – видишь ее, чувствуешь, а вытащить не можешь.

Я злюсь. На Алекса – потому что он, черт возьми, был прав.

На этого воображаемого парня – за то, что он наверняка уже где-то существует, ходит по земле, дышит и, возможно, даже пьет такой же отвратительный кофе, как и я.

Но сильнее всего я злюсь на себя. За то, что я самый обыкновенный трус. И я прекрасно помню тот самый день, когда им стал.

Память тут же выудила из пыльного чулана воспоминание.

Школьная дискотека на выпускной – апофеоз подростковой неловкости и гормональных бурь.

Я, по своему обыкновению, выполнял роль атланта, подпирая стену. Самая безопасная и выгодная позиция. Отсюда было отлично видно все. Можно было делать вид, что ты выше этого.

Не пришел же я сюда отплясывать под сопливые хиты, нет, что вы. Я здесь с чисто научным, антропологическим интересом, наблюдаю за брачными играми приматов.

Я засунул руки в карманы джинсов и нацепил на лицо маску вселенской скуки. Кажется, получалось не очень убедительно. Потому что на самом деле я сверлил взглядом одну-единственную точку в этом хаосе. Лизу.

Она была в самом центре, в кругу подруг. В простом синем платье. Хохотала, запрокинув голову. Ее непослушный русый хвост на макушке раскачивался в такт музыке.

Она пыталась танцевать, нелепо и до смешного мило двигая плечами и смеясь над самой собой. Она была такая… настоящая. Живая. На фоне всех этих разряженных и серьезных девиц, вышагивающих, как на подиуме, она выглядела глотком свежего воздуха. Я не мог оторвать от нее глаз.

И тут дядя Витя, наш физрук, решил, что вечеру не хватает романтики. Попса резко оборвалась. Колонки зашипели, а потом полилась до тошноты приторная баллада про любовь до гроба. Медляк.

Толпа мгновенно распалась на пары. Парни, набравшись смелости, как десантники перед прыжком, ринулись к девчонкам. Я же буквально врос в пол. Ладони вмиг стали мокрыми, а сердце ухнуло куда-то в район кед.

Пригласить ее? Прямо сейчас?

Это казалось таким же реальным, как полететь на Луну. Что, если откажет? Или, еще хуже, согласится из жалости и весь танец будет молчать, глядя по сторонам?

Пока я вел этот трусливый внутренний диалог, увидел, как к ней целенаправленно движется какой-то парень. Высокий, самоуверенный, из тех, кто явно не подпирает стены. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Злость на этого качка перевесила страх.

Я отлепился от своей спасительной стены и, не давая себе времени на раздумья, пошел через весь зал. Ноги стали ватными, пол качался, как палуба во время шторма, а в ушах звучал собственный пульс.

Я подошел к ней в ту же секунду, что и тот парень. Он уже открыл рот, но я его опередил.

– Лиз, потанцуем? – выпалил так быстро, что, кажется, проглотил половину звуков. Голос предательски пискнул на последнем слоге.