– Так вот как ты тренируешься без труппы, – отметила Джунипер, поставила лимонад на подоконник и перелезла через тренажер для пилатеса на краю коврика. – А Ева говорит, ты приехала сюда, потому что решила уйти из балета.

Я моргнула и чуть не споткнулась.

– Она же подписана на вас в «Секондз», – шепотом напомнил Хадсон, приблизившись ко мне.

А… Точно.

– Я имею в виду, что большинство балерин проходят реабилитацию в своих труппах. – Она многозначительно посмотрела на меня и подошла к гантелям, разложенным вдоль зеркала.

Это прозвучало и как вопрос, и как обвинение.

– Я не уходила из балета. – При одной мысли об этом я похолодела. – Я лучше восстанавливаюсь в одиночестве, вдали от посторонних глаз. – От глаз конкуренток, жаждущих, чтобы я оступилась. – Я отхлебнула еще немного терпкого лимонада и взяла себя в руки. – Кроме того, Ева знает, как работают алгоритмы. Все, что вызывает споры или негатив, привлекает внимание.

А Еве нужны только подписчики.

– Так ты вернешься к осеннему сезону? – спросила Джунипер, проведя пальцами по станку.

– План именно такой.

Как раз к дебюту в «Равноденствии» в осеннем сезоне при условии, что Василию понравится то, что он увидит в записи, и мы получим добро на продолжение.

– А тебе не кажется, что ты слишком торопишься? – Джунипер прошла мимо нас с Хадсоном и направилась к фотографиям, висевшим на стенах между окнами. – Микаэле де Принс потребовался год, чтобы прийти в себя. Думаешь, девяти месяцев достаточно?

– Мне сделали очень современную операцию. Раз уж ты взялась считать месяцы, я надеюсь восстановиться за восемь. – Я подошла к стене с фотографиями. – За месяц до дебюта мне придется репетировать в полную силу. И да, я знаю, каковы мои шансы. Но в нашей семье принято справляться с любыми сложностями.

– В нашей семье, – прошептала Джунипер, глядя на самую старую фотографию в зале. На ней мы вчетвером стояли у станка в трико. Волосы собраны в пучки. Еве было не больше двух.

– Вас всех назвали в честь прима-балерин?

– Да. Мама предпочитает заранее обозначать свои ожидания.

– Моя мама – Алина? – Она посмотрела на Лину. У меня перехватило дыхание.

– С чего ты это взяла?

Я чувствовала, что Хадсон наблюдает за нами, но он молчал, даже когда Джунипер перевела взгляд на другую фотографию, где мы вчетвером одеты в одинаковые трико и юбки. Мне было семь, а Лине девять – на год меньше, чем Джунипер сейчас.

Я переводила взгляд с одного снимка на другой; в груди защемило. Сходство было поразительным. Я должна была заметить сразу же, как только ее увидела.

– На секунду я подумала, что, может, Ева, – сказала Джунипер, шагая вдоль окон и рассматривая фотографии. – У нас одинаковый разрез глаз, и она тоже не похожа на девушку, которая хочет нянчиться с маленьким ребенком.

Такой разрез глаз был у нашей бабушки.

– Вероятно, разрез глаз ты унаследовала от папиной мамы, твоей прабабушки, а если ты подписана на человека в соцсетях, это не значит, что ты его знаешь.

Хотя с ее замечанием трудно поспорить.

Джунипер посмотрела на меня и помолчала, словно обдумывая мой комментарий, после чего вернулась к фотографиям.

– Но ты бы знала о беременности Евы, правда? А ты, похоже, была в шоке, когда увидела меня.

– Ты права.

Мы перешли к следующему снимку. Я и сестры в сценических костюмах держали букеты после выступления. Энн стояла рядом и улыбалась в камеру. У нее в руках ничего не было. Она бросила балет в четырнадцать, когда мама сказала, что она никогда не достигнет уровня, достаточного для выступлений в труппе.

Я жалела Энн, но и завидовала ее свободе.

– Энн не танцует, а значит, не может быть моей матерью. – Джунипер вздохнула, глядя на фотографию, и перешла к следующей стене.

– Это не так работает, – возразила я, следуя за племянницей. – И она хорошо танцует. Она потрясающая балерина. – Скептицизм Джунипер вызвал у меня раздражение. – Нелегко расти в доме вроде этого. Трудно быть великой, когда… – Я не договорила, не желая принижать способности сестры.

– Когда все вокруг феноменальны, – продолжила за меня Джунипер и остановилась у следующего снимка.

Мы стояли вчетвером у здания, где впервые прошла «Классика». И снова лишь трое из нас были в сценических костюмах. Джунипер прошла мимо окна в углу и взглянула на последнюю фотографию.

Мы с Евой, обе в трико, вели летний интенсив. Рядом в черном платье и с обручальным кольцом на пальце стояла улыбающаяся Энн.

– Сколько тебе здесь лет? – спросила Джунипер, снова взяв стакан с подоконника.

– Двадцать. – Невозможно было не заметить, что, хоть я и улыбалась, мои глаза печальны. Но сейчас я не смогла бы выдавить из себя даже такую улыбку. – Здесь я только оправилась после первого разрыва ахиллова сухожилия.

Последние слова я произнесла шепотом. Джунипер поежилась. Держа стакан с лимонадом обеими руками, она посмотрела на меня.

– Моя мама – Алина, – уверенно и грустно произнесла она.