Его тело — жаркое, покрытое шрамами, как карта моих поражений — лежало подо мной. Мои губы скользили по ключице, к шраму под рёбрами — тому месту, где раньше пульсировала метка. Я целовала ожог. Вкус кожи — солёный, горький, с привкусом пепла. Язык обводил контуры рубца, будто пытаясь вернуть то, что уничтожил огонь.

Его руки обвили мою талию — не хватая. Держа. Как будто боялся, что я исчезну, если сожмёт сильнее.

— Корианна… — прошептал он в сонном бреду. Имя прозвучало как мольба. Как рана.

Я подняла голову. Его глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели на меня. Не с властью. С болью. С той самой болью, что я видела в тронном зале, когда он выжигал метку — но тогда я не поняла: это была не его ярость. Его агония.

— Почему? — спросила я во сне. — Почему ты не поверил?

Он не ответил. Просто прижал мою ладонь к своему сердцу — к тому месту, где у него тоже зиял ожог. Зеркало моего.

И в этом прикосновении я почувствовала всё: его страх, его одиночество, его безумную, животную потребность верить — даже когда весь мир шептал обратное.

— Нет! — вырвалось из горла, когда я проснулась.

В комнате было пусто. Только камин потрескивал, отбрасывая тени на стены. Я отдышалась, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось — не от страха. От чего-то худшего. От желания.

Это просто сон, — повторила я, впиваясь ногтями в ладонь. — Ты не позволишь этому случиться снова. Должна же во мне быть хоть какая-то гордость!

Но гордость — холодная, хрупкая вещь. А тело помнило жар. Помнило вкус его кожи. Помнило, как дрожали его пальцы, когда он впервые коснулся меня без доспехов — робко, почти свято.

Тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, я легла на другой бок. Сжала колени к груди. Старалась думать о магии. О заклинаниях. О том, как стать целителем — не для него. Для себя. Чтобы никогда больше не зависеть от чужого огня.

Но в темноте за веками всё ещё плясали образы: его шрамы под моими губами, его стон, заглушенный поцелуем, его руки — не как оружие, а как спасение.

Проснулась я от громких шагов.

Глава 47

— Занятия! Доброе утро!

Сонно продирая глаза, я увидела, как Берберт усаживается в кресло, опираясь на посох. Его спина была сутулой, но взгляд — острым, как лезвие.

— Так рано? — выдохнула я, чувствуя, как голова гудит от недосыпа и смятения.

— А что не так? — спросил старик, поправляя очки. — Я могу за месяц из вас сделать приличного целителя. Но только при условии постоянных занятий! Без поблажек. Без жалости. Целительство не прощает слабости — ни в себе, ни в других.

Сначала я рассказывала то, что поняла из книги — сбиваясь, путая термины, но стараясь. Потом слушала его лекцию о целительстве. О правильной постановке рук. О том, как магия течёт не из пальцев — из сердца.

— Ты должна сначала отпустить магию, — говорил он, водя узловатыми пальцами по воздуху. — Пусть разбегается по телу пациента, как вода по трещинам в камне. А потом забрать её. Вобрать в себя. И по ощущениям ты поймёшь, где у него болит. Ты почувствуешь на своём теле то место, которое причиняет боль. На мгновенье ты станешь им… И вот уже из этого ты будешь определять, что это. По тому, как твоё тело отреагировало.

Это было очень интересно. Я на мгновенье представила, что почувствовал Берберт, когда прикоснулся к моей боли, к моему проклятию. Как тьма, что грызла меня изнутри, хлынула в его грудь — и он принял её. Не отшвырнул. Не закрылся. Принял — как дождь принимает земля.

— Почему тогда маги из совета не сумели почувствовать мою боль? — спросила я, вспоминая момент унижения в тронном зале. Как их пальцы скользили по моему животу — холодные, осторожные, будто боялись запачкаться. — Они ведь тоже трогали меня?

— Потому что настоящий целитель не закрывается от боли, — ответил Берберт, и в его голосе прозвучала усталая горечь. — А они закрылись. Урвали кусочек ощущений. Наверняка почувствовали шевеление в животе — и тут же… эм… перекрылись. Они жалеют себя. Берут чуть-чуть… Чтобы не навредить себе. Чтобы сохранить лицо перед императором.

Он замолчал, глядя на свои руки — покрытые шрамами от ожогов, мозолями от посоха, пятнами чужой боли.

— А ты… — он поднял на меня светлые глаза. — Ты привыкла к боли. Значит, сможешь стать целителем. Хорошим. Настоящим. Потому что боль — не враг. Боль — язык. И пока ты его понимаешь — ты не одна. Тебе надо учиться и учиться… А мы пока даже простое заклинание освоить не можем… Ну что ж, где наше пособие?

Дверь открылась. Он вошёл — без доспехов, в чёрной тунике, натянутой на широкие плечи. Взгляд скользнул по мне и тут же отвернулся. Не из гордости. Из страха. Страха, что я прочту в его глазах то, что он сам не хочет видеть.

— Ложись, — бросил Берберт.

Гельд сел на край кровати. Руки легли на подол туники. Замер. Пальцы дрогнули — и ткань сползла вниз.

Шрамы. Глубокие, белые, пересекающие грудь, как трещины на высохшей земле. Там, где раньше пульсировала метка, зиял ожог — розовый, свежий, зеркало моего собственного.

Не он. Не он. Не он.