Лишь бы её пальцы снова легли на мою кожу.

— Ещё раз, — прошептала она. Голос дрогнул. Не от страха. От чего-то другого. От того же, что билось во мне: телесная память, которую не убьёшь ни проклятием, ни выжженной меткой.

И я почувствовал, что что-то есть в ней. Что-то осталось на пепелище. Словно маленькая искра уцелела. Только искра. Только одна-одна. Ее можно потушить неверным движением. Или снова разжечь в пламя.

И в этом была моя истинная казнь: не боль от её магии.

А то, что я хочу этой боли. Хочу до безумия. Хочу до тех пор, пока её пальцы не станут последним, что я почувствую перед смертью.

— Мне кажется, на сегодня достаточно! — послышался голос Дуази. — Пока что хватит жертв.

— Нет!

Мы произнесли это хором. Не сговариваясь. Эта искра, которую я почувствовал. Я знал, что это именно она прошептала это: «Нет». Ее искра и моя страсть.

Сдержись. Сдержись. Сдержись.

Но дракон внутри рычал, разрывая мою волю на клочья:

Пусть видит. Пусть знает. Пусть понимает: даже после всего — я всё ещё её. Даже когда ненавижу себя за это. Даже когда знаю, что она никогда не простит. Даже когда метка выжжена дотла — я всё ещё её.

Я вышел вслед за стариком.

— Я был бы очень рад, если бы наше пособие донесло меня до башни! — заметил он, хитро усмехаясь.

— Я вообще-то император, — произнес я, глядя на старика с усмешкой. Передо мной хитрый старый лис. Который умеет повернуть все так, что кажется, иначе быть не могло.

— Нет! Сейчас ты — пособие! — заметил Дуази. — Вот отнесешь старика в башню, и снова императорствуй сколько влезет! И мы снова станем на «вы». И я даже буду кланяться…

Я поднял его на руки. А ведь он здорово придумал с «пособием». Отдать должно, это было гениально. Не пустить ее в Академию, дать мне шанс снова быть с ней рядом…

Как только дверь закрылась, а я сгрузил старика в кресло, он крякнул и отложил палку.

— Сейчас она проголодается, — вздохнул старый Дуази. — Магия всегда отнимает много сил…

Он посмотрел на чужие книги, которые стояли на полке.

— Интересно, почему у вашего притворного… ой, простите, придворного мага столько книг по темной магии? — заметил Дуази.

— Вы думаете, это он? — спросил я, резко повернувшись к старым книгам, как коршун к мыши.

— Я просто спросил, — пожал плечами старик. — А теперь, ваше императорское величество, может заниматься своими делами. А я думаю сделать уборку… Если, конечно, мой радикулит позволит. Он у меня очень щедрый. Упала монетка, а он мне такой: «А, пусть лежит! Кто-нибудь подберет!». С уборкой так же…

Я вспомнил, как сломанный зверь в короне лежал на кровати и молил женщину: «Касайся меня. Даже если это больно. Даже если ты ненавидишь. Касайся».

Глава 46

Если всё это подстроил Гельд — зачем ему моё прощение?

Вопрос впился в сознание острым осколком, и я сжала виски ладонями, будто пытаясь выдавить его из черепа. Боль пульсировала за глазами — не проклятие. Просто боль от мыслей, которые не хотели умолкать.

Почему он не с Бонеттой? Почему согласился быть пособием? Почему носит мне еду, словно слуга, опускаясь до того, чтобы ставить поднос на столик собственными руками — руками, что выжгли метку?

Я впилась ногтями в ладони. Каждый вопрос был ударом. Каждый ответ — пустотой.

Он хочет вернуть контроль, — шептал разум. Он сломал тебя — и теперь наблюдает, как ты ползаешь у его ног, моля о крошках его внимания.

Но тело помнило иначе.

Тело помнило, как его пальцы — те самые, что сейчас несли мне кашу с мёдом — впивались в мои бёдра в темноте спальни. Как дыхание с запахом пепла и корицы обжигало шею, когда он шептал: «Скажи моё имя. Только моё». Как его вес накрывал меня целиком — не как наказание, а как приговор, который я сама вымолила.

И сейчас, лёжа в постели с подносом на коленях, я чувствовала то же самое: приговор. Только теперь он был сладким. Мёд растаял в каше — именно так, как я люблю. Не на край ложки. Прямо в густую массу, чтобы каждый глоток был пропит сладостью.

Он помнит, — дрогнуло внутри. — Он помнит, как я ем.

И от этого знания захотелось плакать. Не от нежности. От ярости. Ярости на себя — за то, что желудок сжался не от голода. От воспоминания. За то, что тело предаёт разум каждую секунду, напоминая: ты всё ещё его. Даже когда ненавидишь.

Я поела механически, проглатывая куски вместе с горечью в горле. Прочитала текст ещё раз — вслух, чтобы голос заглушил мысли.

Мне снился он… Его жаркое тело, по которому я скользила языком…

Потом легла. Закрыла глаза. И провалилась в сон — чёрный, бездонный, как тронный зал в ту ночь.

Мне снился он.

Не император. Не палач. Мужчина.