Ольгин появился на Сухаревке в январе 1998 года, через три дня после того, как сотрудники отдела, только-только оправившиеся от ухода Францева, понесли новую потерю. В схватке с пиявцем погиб Савва Свешников. Погиб как жил – спокойно, взвешенно, без лишних раздумий и сожалений. Он знал, что идет на смерть, заступая путь озверевшему от жажды крови и подгоняемому проклятием существу, но выбора особого у него не было. Либо отыграть ценой своей жизни пару минут, за которые к месту схватки подоспеют его друзья и завершат начатое, либо дать пиявцу пройти к детскому саду, откуда слышались голоса беззаботной ребятни, очень некстати вышедшей на вечернюю прогулку. В этом случае сотрудники отдела все равно бы, разумеется, прикончили тварь, в которую, благодаря мстительной жене и одной не сильно благоразумной ведьме, превратился еще недавно успешный бизнесмен, вот только Савва не захотел выкупать свою жизнь ценой чужих, да еще и детских.

Он еще дышал, когда пиявец перестал существовать, но шансов спасти Свешникова у коллег попросту не было. И все же Савва, верный своему принципу доводить начатое дело до конца, дождался того момента, когда Морозов снесет бывшему бизнесмену голову, улыбнулся, а после тихо, без стонов и предсмертных пророчеств, умер.

А через три дня в отдел пришел Ольгин, вытеснив из дежурки Антонова, который толком там и посидеть-то не успел. Впрочем, Василий по данному поводу совершенно не сокрушался, поскольку с первого дня жаждал обосноваться в оперской. Не понравился ему тихий первый этаж, и изучение архивных дел гиперактивного парня тоже не сильно привлекало. Он вообще не очень любил читать, но зато в плане пострелять, подраться и за девками побегать мог Баженову фору дать. Эти двое вообще были как две части одного целого, потому, собственно, довольно быстро подружились.

Ольгин же, напротив, оказался парнем обстоятельным, вдумчивым, не склонным к штурмовщине и вдобавок изрядным законником. Последнее обстоятельство, кстати, крайне расположило к нему тетю Пашу, считавшую, что без такого человека отделу существовать трудно. По ее мнению, выводить в расход всех тех, кто это заслужил, можно и нужно, но при этом всегда надо быть готовым к тому, что скоро времена опять поменяются и многие действия отдела снова придется обосновывать со стороны закона, потому Ольгин с его фотографической памятью и знанием вообще всех российских кодексов, несомненно, очень пригодится.

Впрочем, по фамилии к нему никто не обращался, так как с легкой руки Ревиной вскоре все Ольгина стали называть просто Саней. Во-первых, потому что это имя замечательно совпадало с его среднерусской внешностью, во-вторых, поскольку один Саша в отделе уже имелся. Нет, со временем Морозов, конечно, стал Александром Анатольевичем, как минимум во время проверок, но поначалу он оставался для коллег все тем же Сашей. Впрочем, он и не настаивал на лишнем официозе, хотя, конечно, некоторая фамильярность, вроде «Сашк, бухать с нами сегодня будешь?» довольно быстро сама по себе испарилась. Дружба дружбой, а служба службой, как верно подметила все та же Елена.

– Сань, ты за баранкой, – сообщил своему сегодняшнему напарнику Ровнин, перебрасывая ему ключи от машины. – Давай. Время идет, мы стоим.

– Девятка? – уточнил парень и печально вздохнул. – Блин!

– Не «блин», а повезло, – осадил его Олег. – Радуйся, что не своим ходом придется тащиться. Концы-то ого-го! В Троицк электрички не ходят, потому сначала на метро прокатишься, а после на междугороднем автобусе, который ходит раз в час. А потом еще обратно, причем вечером. А до темноты мы вряд ли управимся, уж поверь.

Хотя в целом грусть коллеги ему была понятна. «Девятка», которая досталась отделу еще при жизни Францева, по сути, дышала на ладан, и даже усилия приятеля Баженова, являющегося чудо-автомехаником, который мог оживить почти любой автомобиль, помогали ей все меньше. Впрочем, микроавтобус она все же пережила, поскольку тот в какой-то момент окончательно отказался заводиться, и реанимировать его не удалось. Но нет худа без добра, произошло это горестное событие крайне своевременно, поскольку буквально через пару дней после того, как Баженов, приехав из автосервиса, произнес фразу: «Народ, теперь ходим пешком. Девятку Мишаня через неделю отдаст, а микрик все, аллес капут», какому-то очень серьезному чину из правительства понадобилась помощь отдела, поскольку у него дома начало твориться нечто непонятное. В результате Морозов с Баженовым добирались до очень и очень респектабельного имения, находящегося в пригородной зоне Москвы, часа два с лишним, а когда обладатель высокой должности высказал им свое недовольство, то те без малейшего почтения ему ответили, что они опера, а не спринтеры, и впереди паровоза в самом прямом смысле бежать не умеют. Да и не желают.