Но самым неприятным в этом было то, что никто из пойманных лиходеев вины за собой не ощущал. Даже те, кто вроде бы прежде абсолютно нормально с отдельскими сотрудничал. Тот же водяник из Яузы, прежде вполне адекватный при переговорах и не проявляющий никакой агрессии к горожанам, отказался выдавать виновниц происшествия, в ходе которого утонул парень, заявив что-то вроде:

– Девки мои в своем праве. Река наша? Берег наш? Ну и нечего в русалью неделю обжиматься, понимаешь, на глазах у всех. Приличия знать надоть. Спасибо скажите, что только его одного утащили, без потаскухи.

«В своем праве». Именно эту фразу оперативники слышали от тех, кого ловили, чаще всего. Такое ощущение, что в городе все теперь были в своем праве, кроме, пожалуй, основного народонаселения Москвы. Права людей чем дальше, тем больше не рассматривались как таковые.

Разумеется, никакой случайностью тут не пахло, даже малоопытному еще Ольгину было предельно ясно, что кто-то очень умный и недобрый накаляет обстановку, подводя под стремительно набирающий скорость беспредел некую чуть ли не правовую базу. Ну или как минимум логическое обоснование. Но кто, что – ниточку, за которую можно уцепиться, ухватить пока не получалось. Морозов и его подчиненные провели множество бесед с самыми разными представителями ночной Москвы, как задушевных, так и с пристрастием, но результат все они показали нулевой. Кроме хрестоматийных «да все так думают» или «ведь правильно всё», изложенных разных формулировках, им ничего добиться не удалось.

А ситуация между тем накалялась все сильнее, поскольку, глядя на происходящие, потихоньку начинали бесчинствовать без оглядки на отдел до того стоявшие в сторонке представители наиболее многочисленных обитателей сумрачной столицы, а именно вурдалаки и ведьмы. Да-да, они раньше себе многое позволяли, но точечно, чаще всего по молодости и недомыслию. Сейчас же все обстояло совсем иначе, сейчас и те и другие начали убивать просто потому, что могли себе это позволить. Не из голода, не для того, чтобы годы забрать, а из куража. Захотели – и убили.

И их больше не останавливало то, что кого-то из их сородичей за содеянное обезглавили или кучкой пепла сделали. Словно пропал страх – что перед отделом, что перед собственными старшими.

При условии, конечно, что старшие все происходящее на самом деле, а не на словах осуждали. Павла Никитична, например, была уверена, что те, наоборот, провоцируют набирающую мощь волну насилия, тем самым проверяя, до каких пределов она может дойти. И есть ли они, собственно, вообще?

Олег с умудренной жизнью уборщицей был полностью согласен и чем дальше, тем больше не понимал Морозова, который все еще пытался решить создавшуюся ситуацию дипломатическим путем, пусть даже отчасти и замешанным на смертях виновной в гибели людей нечисти и нежити. Как, кстати, и Баженов, который после смерти Свешникова занял должность заместителя начальника отдела. Правда, то, что Ровнин и Славян стояли на одних позициях, ничего не значило, поскольку подход к решению назревшего вопроса у них все же был разный. Баженов считал, что надо просто мочить всех, кого можно, без суда и следствия, чтобы остальным небо с овчинку показалось. Олег же полагал, что тут следует действовать куда более осмысленно, если угодно – стратегически. Да, безжалостно, но – осмотрительно.

Но в открытый спор с приятелем он не вступал, предпочитая просто кивать, слушая на разводе и перекурах его постоянные «да всех завалим на хрен» и «будут знать, как по беспределу шарашить народ». Во-первых, потому что когда Славян орал сам, то других не слышал, во-вторых, поскольку за последние годы Олег вообще взял за правило говорить меньше, а слушать больше, после же поступать так, как сочтет нужным. Разумеется, с тем условием, что его действия никак не навредят ни делу, ни коллегам, так как общественное, сиречь отдельское, он, как и прежде, ставил выше, чем личное. Может, даже больше, чем раньше.

Вот и то происшествие, благодаря которому отдельская «девятка», стуча мотором и чихая выхлопной трубой, неторопливо двигалась в направлении Калужского шоссе, с одной стороны, полностью вписывалось в схему происходящего, с другой – поражало тем, насколько тот или те, кто прикончил четверых молодых парней, уверен в собственной безнаказанности. И еще в своем праве на убийство людей, что, возможно, еще хуже.

Олег вздохнул, припомнив слова, которые когда-то произнес Францев, а именно: «Бывали хуже времена, но не было подлей». Даже видавшая виды Павла Никитична сказала, что после Великой Отечественной, когда в Москве невесть что творилось, и то до такого, как нынче, не доходило. После гражданской – да, случались и похлеще завороты, но там полный передел мира шел, что не может не наложить отпечаток что на людей, что на нелюдь с нежитью. Но при этом следует учесть и тот факт, что тогдашним отдельским попроще выживать было, поскольку у них имелась хорошая поддержка в виде ЧК с его спецами, что прошли огонь, воду и горнило жесточайшей войны. А то и двух, если Первую мировую считать. А нынче отдел остался с ночным миром один на один, вот какая штука.