Рейне задрожала от этих слов. Её руки сильнее прижали к себе крохотное тельце в одеяле, словно сама мысль отдать ребёнка незнакомке была равносильна предательству.

— Нет… — голос её сорвался. — Я не могу… я даже не знаю вас!

Асами сделала ещё шаг вперёд, её движения были удивительно мягкими, почти беззвучными, как у призрака. Она протянула ладони вперёд.

— Посмотрите на меня, — произнесла она тихо, её голос лился как колыбельная. — Я не причиню зла вашему сыну. Клянусь, я сохраню его жизнь.

Рейне всмотрелась в спокойное лицо незнакомки — в белые ленты, в мягкую улыбку, в ладони, раскрытые как гнездо. Пламя за спиной рвануло вверх, и треск, будто хлёсткие удары, выбивал из неё остатки сомнений.

— У меня… нет выбора, — прошептала она, чувствуя, как предательски дрожат руки. — Если ты солжёшь… я найду тебя.

— Я не лгу, — так же мягко ответила Асами. — Я обещаю позаботиться о вашем малыше.

Рейне сжала ладони младенца и невольно улыбнулась сквозь слезы. У новорождённого были удивительно тёплые ладошки. Она прижалась лбом к крошечному лбу.

— Прости меня, мой маленький… Я вернусь. Обязательно вернусь.

Она осторожно передала ребёнка на руки Асами. Та прижала мальчика к груди уверенно и бережно, как будто делала это всю жизнь.

— Идите, — сказала Асами. — Дорога через овраг выведет вас обратно к поместью незаметно. Вернитесь за дочерью. Я буду в тени белых сосен у северной кромки леса. Там тихо.

— Запомню, — кивнула Рейне, всматриваясь в лицо спасительницы, будто вырезая каждую черту в память. — Спасибо.

Асами ответила коротким кивком. Когда Рейне метнулась обратно к пылающему дому, она услышала за спиной тихую колыбельную — голос Асами был как шёпот воды.

— На-а на-а-а на… На на на-а-а… — тихо напевала она, укачивая младенца в своих объятиях. — Не бойся, твоя мама скоро вернется. А пока спи. Засыпай, невинное дитя.

Двор был засыпан обломками балок и стекла. Воздух наполнял лёгкие гарью, пол устилали чёрные отпечатки подошв и рассыпанные гильзы. Рейне бежала мимо треснувшей мраморной лестницы, мимо вывороченной двери кабинета, мимо обугленного портрета, где когда-то вся семья смотрела в будущее с глупой, щемящей улыбкой.

— Мисака! — крик сорвался хрипом. — Мисака, откликнись!

Ответом был протяжный стон обрушившейся крыши. Она рванула к потайному лазу в прачечной — пусто. К буфетной, где девочка любила прятаться среди шуршащих скатертей, — полка сорвана, зазор забит кирпичом и пеплом. В библиотеке — клочья страниц кружили, как испуганные птицы.

— Мисака! — заливаясь слезами кричала Рейне. — Малышка… я пришла…

Она проверила чулан, тёплую нишу у печи — все места, которым она сама учила дочку на случай беды. Нигде. Лишь след маленькой босой стопы, едва отпечатавшийся в тонком слое пепла и тут же смазанный чужим широким следом поверх. Рейне с трудом выдохнула, вцепилась пальцами в косяк обуглившейся двери, чтобы не упасть.

— Она не умерла… она не может умереть… — шептала она, почти не слыша свой голос.

Оперативники DEM уже ушли — об этом говорила безличная, машинная чистота разгрома. Они делали свою работу быстро и безжалостно, как шторм.

Она помчалась обратно — к лесу, к белым соснам, к шёпоту колыбельной, что ещё звучал у неё в ушах.

Северная кромка леса встретила её тишиной. Ни Асами, ни ребёнка.

— Нет… нет-нет-нет… — Рейне метнулась меж стволов. — Асами! Отзовись!

Лес молчал. Только где-то вдалеке хлопнула ворона.

Рейне опустилась на колени. Земля была холодной и влажной. Пальцы бессмысленно разгребали мох, словно под ним могла найтись щёлочка, ведущая к тем, кого она только что держала — одного за руку, другого на руках.

— Я… — голос не слушался. — Я оставила вас… обоих…

Слёзы потекли свободно, беззвучно, как дождь после суховея. Она прижала ладони к лицу и выдохнула: одно, единственное, что осталось — имя, к которому она возвращалась в самые тёмные ночи.

— Прости меня, Чайльд… — она подняла глаза к серому просвету между кронами. — Я не уберегла наших детей. Не уберегла нашу девочку. И… — губы дрогнули, — даже не успела дать имя нашему сыну… Какая же я дура!

Рейне обхватила ближайшее дерево руками и начала биться головой о него.

— Сдохни! Сдохни-и! Что ты за мать такая, что не смогла защитить собственных детей! Чудовище! Уродина! Ненавижу! НЕНАВИЖУ!

Рейне ударялась лбом о шершавую кору, пока боль не прорезала туман в голове и не вернула воздух в лёгкие. На мгновение ей показалось, что где-то вдали снова звучит колыбельная — но это был только ветер, шевелящий верхушки сосен.

Она остановилась, уткнулась лбом в ствол и обняла дерево так крепко, будто оно могло удержать её от распада. Плечи содрогались, дыхание хрипело. Потом — тишина. Лишь кровь тонкой тёплой дорожкой стекала к брови.

— Хватит, — сказала она сама себе, почти беззвучно. — Им нужна живая мать.