Она не сдерживается: — Куда ты ходишь каждый вторник и почему возвращаешься домой такой напряжённый, замкнутый и грустный?

Черт.

Глава 31

Глава тридцать первая

АЛЕКСАНДР

Это вопрос, который, должно быть, мучил её неделями. Интересно, что она использовала слово “печальный”, хотя на самом деле по вторникам я прихожу домой с ощущением, будто меня пинали и били по всему телу, и мне хочется пинать и бить других в ответ. Вот почему я убивал больше людей по вторникам, переходящим в утро среды, чем в любую другую ночь. Мне нужен выход для боли, и обычно, чтобы успокоиться, мне достаточно стереть с лица земли еще одного насильника.

Хотя нет ничего плохого в том, чтобы рассказать ей. Это не секрет, в отличие от, ну, не знаю, когда мой врач вводит моей жене трекер и противозачаточный имплант без её ведома. Или когда я скрываю от неё, что не собираюсь заводить ребёнка ни от неё, ни от кого-либо ещё. Но рассказ о том, что случилось с Аннабель и моей матерью, может облегчить боль, которую я ношу внутри, или хотя бы частично заполнить ту пустоту в моей груди, которую порой почти невозможно вынести.

— Я хожу к психотерапевту. Её зовут Лилиан, и она та ещё стерва. Она также очень хороша в своей работе и помогла мне больше, чем я могу выразить словами.

Внезапно расширившиеся глаза Имоджен показывают, насколько она потрясена. Чего бы она от меня ни ожидала, это было совсем не то.

— Терапевт? Зачем тебе нужен психотерапевт?

— Потому что у меня такая очаровательная жизнь? — ухмыляюсь я.

— Я не это имела в виду. Просто… ты такой… собранный.

— Это иллюзия. Я в полном беспорядке, вернее, был таким, пока не нашёл Лилиан. До неё я обращался ко многим психотерапевтам, но ни с одним из них не сложилось. Одному повезло, что у него сохранились зубы после первого сеанса.

Она ухмыляется. — Ты бросил на него свой грозный взгляд?

Я усмехаюсь. — Да, и он чуть не обмочился.

— Бедный человек.

— Бедняжка. Клянусь, он сам из интернета свой диплом распечатал. Придурок.

— Итак, — она прижимает ладонь к моему лицу, и я тянусь к нежности этого лёгкого прикосновения. — В чём тебе помогает Лилиан?

Я сжимаю губы. Сложно решить, с чего начать. — Ты знала, что Саския — не единственная моя сестра? Что у меня есть близнец?

Она откидывает голову назад. — Нет, не знала. Мама и папа мало что мне рассказывали о твоей семье, хотя я знаю, что твоя мама умерла, когда ты был маленьким. Подростком, кажется.

Копьё пронзает мою грудь. Забавно, как легко раны открываются снова. — Да. Мама умерла через две недели после Аннабель.

— О нет. — Она щиплет себя за горло. — Это ужасно. Как она умерла?

— В день похорон моей сестры мама приняла большую дозу анестетиков и утонула в ванне.

С её губ срывается пронзительный вздох. — Боже, Александр. — Она прикасается ко мне, словно ей нужно как-то связаться со мной, утешить, но она не знает как.

— Аннабель изнасиловали и задушили в заплесневелом подвале после того, как нас обоих похитили. Ей было шестнадцать. Шестнадцать, мать их, лет.

Она поднимает руки, прикрывая нос и рот, и на глаза наворачиваются слёзы по девушке, которую она никогда не знала. — Господи… Тебя похитили?

— Да. Примерно через две недели после нашего шестнадцатилетия, мужчины каким-то образом прорвались сквозь систему безопасности Оукли и вытащили нас из кроватей. Должно быть, они использовали чертовски сильный наркотик, потому что мы не знали об их похищении, пока не проснулись в подвале. Я пришел в себя первым, и скажу тебе… — Я качаю головой, ужас, который накатывает на меня даже девятнадцать лет спустя. — Увидев Аннабель, лежащую рядом… я потерял контроль. Я сразу понял, что произошло. У моей семьи много врагов, и, как старший сын, я был для них легкой добычей. Но что-то внутри меня оборвалось при виде моей умной, бойкой, потрясающей сестры, лежащей на полу без сознания. Я крушил всё, что попадалось мне под руку, в этом грязном помещении. В середине ночи Аннабель пришла в себя и успокоила меня. Тогда мы поняли, что, должно быть, остались одни. Я так шумел, что если бы кто-то был выше нас, он бы пришел разобраться. Поэтому мы спланировали побег.

Рассказывая историю, которую я не озвучивал годами, я словно переношусь обратно в тот подвал, и события разворачиваются передо мной, словно я смотрю фильм.