Тогда она впервые не играла. Не демонстрировала. Она служила. Без маски. Без слов. Только телом.

Я хотела. Я хотела быть его. На те мгновения — не женщиной, не Евой Лоран, не наследницей. А существом, у которого нет прав. Только рот. Только жар. Только «да, господин».

Грудь вспухла от этого воспоминания. Она чуть надавила на соски — даже сквозь воду, даже без белья, они были натянутыми, как струны. Дыхание сбилось. Между ног — всё влажнее, всё чувствительнее. И это не от фантазии. А от того, что было. Она была там. На коленях. В грязи. В наслаждении. Во власти. И не остановилась.

Я не знала, что могу так хотеть подчиниться.

Пальцы опустились на живот. Влажные, медленные, как мысли. Она не касалась себя между ног, но напряжение уже собиралось внизу живота — то самое, плотное, как мёд, с которым невозможно бороться.

Я не знала, что мне это подойдёт.

Губы приоткрылись, лицо — расслабленное, но внутри бушевало. Всё тело будто кричало: ещё. Не ласки. А команды. Не любви. А власти. У неё была возможность сказать «дым». Она не сказала. Не захотела. Потому что в момент, когда он сказал: «Ты — вещь», она почувствовала свободу. Парадоксальную. Грязную. Единственно настоящую.

Она прижала колени к груди, вдохнула глубже.

Я не жалею, что не сбежала.

Шампанское в бокале дрожало в такт её дыханию. Где-то в глубине она уже знала: это был только первый шаг. Только первый голос. Только первая плеть.

Март начался. И мне уже страшно — но приятно.

Глава 5. Запах скандала

Утро начиналось с шелеста газет и глухого гула новостных каналов. Париж уже обсуждал скандал — на первых полосах имя Габриэля Моро, рядом слова «краденое полотно» и «уголовное расследование». Ева листала экран планшета в зимнем саду, где в воздухе смешивались запах жасмина, кофе и полированной древесины. За стеклянной стеной сиял её сад — выверенный, подстриженный, как и всё, к чему прикасалась её рука. Даже утро в этом доме выглядело безупречно — без права на хаос.

На столике — фарфор с золотым кантом, серебряная ложка, фрукты, выложенные по оттенкам от зелёного к рубиновому. Где-то в глубине дома бесшумно двигалась прислуга, будто по нотам выучившая ритм хозяйки. Вошла управляющая — Марианна, в сером костюме, сдержанная, точная. В руках — ваза с орхидеями и стопка корреспонденции. Ева подняла взгляд и позволила себе едва заметную улыбку. Она редко дарила её людям, но Марианна заслуживала — за годы службы, за тактичность, за то, что сумела навести порядок там, где царил холод совершенства.

— Как твоя дочь? — спросила Ева, не отрывая взгляда от экрана.

— Восстанавливается, мадам. После пересадки всё идёт лучше, чем ожидали, — ответила Марианна тихо, с лёгкой тенью надежды в голосе.

— Хорошо. Передай ей, что я вышлю подарок. И скажи повару, чтобы ужин был лёгкий. Без мяса.

— Разумеется, мадам.

Когда дверь за ней закрылась, в комнате вновь остались только тишина и ровный шум новостных лент. «Полиция готовит допрос», — повторяли заголовки. Ева чуть прищурилась, откидываясь в кресле. Всё как всегда — искусственный пафос, жадность до сенсаций, запах крови под парфюмом любопытства. Но тревога уже двигалась под кожей, медленно, как ток. Это был не просто скандал. Это был удар по человеку, которого она знала ближе, чем позволяла себе признать.

* * * * *

Она долго смотрела на телефон, словно проверяя, стоит ли вмешиваться. Потом всё-таки набрала. Гудки тянулись, как паузы в старой пластинке. На четвёртом он ответил — голос низкий, охрипший, будто после бессонной ночи.

— Доброе утро, моя королева, — сказал он, и даже в усталости прозвучала привычная ирония.

— Утро — спорное слово, — ответила Ева спокойно. — Париж говорит, что у тебя украденная картина и уголовное дело.

— Париж всегда говорит громче, чем думает.

— Это правда? — Она не любила обходить острые углы.

Пауза. В трубке — лёгкое дыхание, щёлканье зажигалки.

— Картина действительно из старой частной коллекции, но я купил её легально. Через посредника.

— И теперь посредник исчез?

— Тебе, как всегда, не хватает только формы допроса и лампы в лицо, — усмехнулся он. — Да, исчез. И да, полиция злится.

Она молчала несколько секунд. В её молчании было больше участия, чем в любой фразе.

— Нужна помощь? Юристы? Деньги?

— Пока нет. Всё под контролем.

— Ты так говоришь, когда всё выходит из-под контроля.

Он выдохнул, почти смеясь:

— Ты всегда видишь дальше, чем я хочу показать. Но, правда, не вмешивайся. Я сам виноват — слишком поверил в старые связи.

— А владелец картины? — спросила она мягче. — Он готов к диалогу?

— Нет. Он хочет крови. Ему не нужны деньги, только громкое имя.

— И ты как раз подходишь, — сказала Ева тихо.

— Именно. — Его голос стал глуше. — Но не беспокойся, я переживу.

Он наконец произнёс: