— Спасибо, что позвонила. Я знал, что ты увидишь заголовки.

— Конечно, — сказала Ева. — Я всегда вижу, когда рушится что-то дорогое.

— Тогда не смотри на это слишком близко, Ева. Это грязь, а ты слишком привыкла к белому.

— Иногда белое пачкает сильнее.

Он тихо рассмеялся. Смех — хриплый, почти усталый.

— Всё тот же яд в голосе. Как я скучал.

— А я — нет, — ответила она, но улыбнулась.

Когда связь оборвалась, Ева ещё долго смотрела на экран. Её пальцы дрожали не от волнения, а от мысли, что впервые Габриэль говорил не с уверенностью коллекционера, а с голосом человека, который боится проиграть.

* * * * *

После звонка она долго сидела в тишине, слушая, как тикают старинные часы в углу гостиной. На коленях лежал журнал с репродукцией картины — расплывчатые мазки, красно-серая текстура, будто выцветшая рана. Заголовок гласил: «След на холсте». Ева провела пальцем по изображению, словно пытаясь ощутить подушечками пальцев ту пыль времени, которой касался Габриэль.

Она снова набрала его номер. На этот раз он ответил сразу, без шуток.

— Я знал, что ты не успокоишься, — сказал он, и в голосе звучала усталость, которой раньше не было.

— Я не умею успокаиваться, — ответила она. — Расскажи всё. От начала.

— Всё? Хорошо... — Он вздохнул. — Два года назад я купил полотно на закрытых торгах в Милане. Оно не числилось в базе утерянных произведений. У меня были все бумаги, подтверждения, экспертная оценка. Всё — идеально чисто.

— Пока не оказалось, что кто-то из экспертов продал и документы тоже? — уточнила она спокойно.

— Именно, — усмехнулся он. — Ты, как всегда, режешь точно.

Она слушала его дыхание в трубке — ровное, чуть хриплое. В этом дыхании был страх, которого он не признавал.

— И теперь владелец картины требует вернуть её?

— Да. Не хочет компенсации, не хочет переговоров. Хочет унизить. Хочет, чтобы я стоял перед прессой и признал, что купил краденое.

— Может, он просто хочет справедливости?

— В этом мире справедливость и месть давно спят в одной постели, — ответил он хрипло. — Я видел этого человека однажды. Альбер Мерсье. Коллекционер старой школы. Таких ещё называют романтиками, пока не узнаешь, что у них в сейфе хранятся чужие судьбы.

— Альбер Мерсье... — повторила Ева. Имя показалось ей странно знакомым. — Он из тех, кто коллекционирует не только картины, но и людей?

— Именно. — Габриэль на мгновение замолчал. — Ева, послушай. Не вмешивайся. Это не твой мир.

— Серьёзно? — в её голосе мелькнула насмешка. — Мир, где мужчины играют властью и искусством, — не мой?

— Ты понимаешь, о чём я. Это грязная история. Я не хочу, чтобы ты туда лезла.

— А если я уже там? — тихо спросила она.

Он не ответил сразу. Потом выдохнул, будто сдаваясь.

— Ты неисправима. Я всегда знал, что однажды именно любопытство тебя убьёт.

— Тогда пусть это будет красиво, — сказала она спокойно. — И начни с того, где он живёт.

Он помолчал, словно надеясь, что она передумает.

— Альбер Мерсье. Вилла под Лионом. У него своя галерея, закрытая для публики. Но, Ева... — его голос стал ниже, почти шёпотом, — если ты туда сунешься, он узнает. Этот человек чувствует интерес, как зверь — кровь.

Она улыбнулась едва заметно, хотя он этого не видел.

— Поздно. Я уже чувствую запах, — сказала она и отключилась.

Телефон медленно опустился на журнальный столик. В окне отражалось её лицо — холодное, сосредоточенное, будто маска коллекционера. Только глаза выдавали, что в ней проснулась старая Ева — та, что не могла пройти мимо тайн, которые пахнут страхом.

* * * * *

Несколько секунд просто сидела — неподвижная, с ровным дыханием, будто тело ещё не успело догнать мысли. Потом встала, подошла к окну. За стеклом сиял мартовский Париж — ясный, редкий, почти прозрачный. Воздух был влажный, звенящий, в нём пахло кофе, камнем и свежими тюльпанами из уличных лавок.

Ева открыла дверь террасы и вышла. На коже сразу ощутилась прохлада, лёгкая, живая. Город шумел мягко — без суеты, без надрыва. Люди шли по набережной, кто-то смеялся, уличный музыкант играл на саксофоне. Всё это было до смешного нормально, будто скандалов и предательств не существовало вовсе.

Она шла медленно, без охраны, без привычного темпа, растворяясь среди прохожих. Её пальто колыхалось от ветра, солнце касалось лица, и в какой-то миг ей показалось, что она снова просто женщина — не наследница, не участница клуба, не судья чужих грехов. Просто человек, которому вдруг стало нужно идти.

На мосту она остановилась, посмотрела вниз — на мутную воду Сены, где отражались облака. В голове пульсировала фраза Габриэля: «Не лезь туда, Ева». Она усмехнулась. Париж знал — если Ева Лоран что-то решает, это уже необратимо.

Ветер чуть тронул её волосы. Она вдохнула глубоко, ощущая вкус мартовского дня — свежий, немного горьковатый, как новое начало. И пошла дальше.