Тяжесть его руки лежит на моем бедре, его большой палец выводит ленивые круги опасно низко на моем животе. Его дыхание — ритмичная пульсация, дразнящая тонкие волоски на моей шее, его твердая плоть плотно прижата к моей спине.

Моя тьма разворачивается под вниманием его ласки, пробиваясь к поверхности, чтобы встретить его. С каждым движением его большого пальца она жаждет удовлетворения, так же как толкала меня искать разрядку на ринге каждое утро. В животе порхают бабочки, напряжение нарастает, когда мое лоно сжимается, и нежное движение его руки сбивается. Он поднимается с нашей импровизированной постели на полу; одежда шуршит, пока он одевается позади меня.

Я застываю на полу; слишком много озадаченных мыслей бушует в бурном потоке моего разума. Мне приходит в голову, что он касался меня почти так же в ту ночь, когда мы доставляли меч в приют, и тогда он был явно недоволен действиями своей руки. Убеждая себя, что это прикосновение — не более чем бессознательное движение, я дышу немного легче. Лианна научила меня достаточно, чтобы легко оправдать теплое давление его мужского естества по утрам. Некоторые вещи, как меня учили, неподвластны мужскому контролю.

Половицы скрипят под тяжестью его шагов, и он кладет мою одежду аккуратно сложенной стопкой у моей головы, прежде чем покинуть хижину.

— Одевайся. Мы недолго пробудем одни, — говорит он.

В тот момент, когда защелка двери закрывается за ним, я затаскиваю одежду под одеяло и одеваюсь так быстро, как только могу. Чувство исчезает, как только я натягиваю свою кожаную одежду. Она сухая до нитки, всё еще теплая от огня, как и мои сапоги, когда я затягиваю их на икрах. Шелковое платье готово отправиться в следующую жизнь: разорвано на спине, лиф и юбка истрепаны почти по всем швам. И всё же это лучше, чем ничего.

Большая прореха в тонкой ткани обнажает воспаленную рану под грудью. Она чувствительна на ощупь, но не опасна для жизни, если не занести инфекцию.

Я провожу пальцами по волосам; коса расплелась в реке, и я легла спать с мокрой головой. Уверена, я выгляжу ужасно. Кудрявое гнездо спутанных волос может быть непослушным и в лучшие дни. Я с шипением втягиваю воздух, когда руки находят шишку в том месте, где я ударилась головой. Тоже больно, тоже не смертельно. Наверное.

Пульсирующая боль в боку — пожалуй, единственная рана, которая ощущается гораздо хуже после пробуждения. Стоя посреди хижины, я поднимаю платье, чтобы осмотреть масштаб повреждений, когда генерал врывается через входную дверь. Единственную дверь. Кроме небольшой полки с одинокой фигуркой волка, хижину мало что украшает, кроме сундука в углу и маленькой кровати, встроенной в стену.

Глаза генерала метнулись к моему синеющему боку, прежде чем я успела одернуть платье и прикрыть его. Его глаза сужаются, глядя на кровоподтек, и он указывает на кровать, отдавая приказ:

— Сядь. — Я вскидываю бровь, глядя на него, и он добавляет: — Пожалуйста.

Я не спорю. Мое тело чувствует себя именно так, как я бы представила, если бы кто-то сказал, что его протащили милю по корням и камням по дну быстрой реки. Я едва могу дождаться возвращения во дворец, чтобы погрузиться в самую горячую, самую долгую ванну в моей жизни.

Он опускается на одно колено передо мной, роняя сумку на пол, и спрашивает:

— Позволишь?

Он ждет моего короткого кивка, прежде чем поднять тонкую ткань платья, обнажая мой торс. Он свирепо смотрит на расцветающий синяк, и я вздрагиваю, когда его рука касается поврежденной кожи — немного от боли и немного от неожиданного контакта.

— Может быть перелом, — говорит он. — Целитель скажет точнее.

— Всё в порядке, — уверяю я его.

— Опять это слово, — говорит он со вздохом.

Он достает мазь из сумки и покрывает пальцы густым мазком едкого снадобья, прежде чем размазать его по синяку, пока оно не впитывается в кожу. Как только мазь касается тела, боль значительно утихает.

— Что такого было в твоей жизни в Ла'тари, что заставило тебя чувствовать необходимость быть такой сильной? — спрашивает он, не встречаясь со мной взглядом.

— Я не знаю, — говорю я. — А что такого в твоей жизни здесь, что сохраняет это выражение вечного раздражения на твоем лице?

— Я не раздражен, — возражает он.

Я недоверчиво хмыкаю, пока мужчина расправляет платье вокруг моей талии, смазывая большой палец еще одной порцией мази. Ее он наносит на порез под моей грудью, и кровь приливает к моим щекам, когда я вспоминаю о ленивом движении его большого пальца, которое чувствовала при пробуждении.

— Возможно, то, что ты воспринимаешь как раздражение, — это просто осторожность, — говорит он.

— Не знаю насчет этого. Ты казался довольно раздраженным в ту ночь, когда опоил меня чаем.

Его лоб морщится, когда я упоминаю об этом; его глаза встречаются с моими на мгновение, когда он говорит:

— Мне жаль, что так вышло. Я тогда тебя не знал.

— А теперь думаешь, что знаешь?