В детстве это была колоссальная задача — не стонать и не морщиться от боли после особенно жестокой тренировки под руководством Лианны. Любая из них легко могла закончиться сломанной костью, и часто так и было. Мои уроки по использованию слабости начались рано: Лианна обращала мою собственную слабость против меня, пытаясь показать ценность восприятия. Она хорошо научила меня тому, что единственная слабость, которая у тебя есть, — это та слабость, которую ты показываешь.

Каждого заостренного уха и косого взгляда ближайших всадников достаточно, чтобы напомнить мне, чего может стоить мне слабость сейчас, чего она будет стоить моему народу, если я потерплю неудачу. Я подавляю боль, как и ожидается от любого солдата, и не произношу ни слова. Я могу плохо знать генерала, но почти не сомневаюсь, что он остановил бы всю процессию, чтобы меня исцелили, и каждому присутствующему солдату напомнили бы о том, насколько хрупкими могут быть смертные.

Генерал остается позади, чтобы поговорить с Тореном, пока я медленными и расчетливыми шагами вхожу во дворец. Торен ждал нас, когда мы прибыли; глубокие морщины беспокойства прорезали его лоб цвета слоновой кости. Один взгляд сказал мне, что эти морщины были вырезаны на его лице давным-давно, и он забыл, как быть без них. Хотя я не спрашивала, кто он, перед отъездом, по его одежде было ясно, что он один из их высокопоставленных военачальников.

Ари провожает меня до моей комнаты, оставляя у двери. Она обещает проверить меня позже, прежде чем исчезнуть в коридоре.

Еще рано, небо лишь достаточно потемнело, чтобы первые из самых ярких звезд возвестили о наступлении ночи. Я набираю ванну и погружаюсь в нее, внимательно осматривая усиливающийся синяк на боку. Мытье становится тяжким трудом из-за напряжения раны, и я спешу выбраться и вытереться. Расчесывание узлов в волосах кажется отдельным подвигом, и мне даже всё равно, в какую незначительную кружевную ночную сорочку я оделась, когда наконец тащусь к кровати.

Громовой стук раздается в мою дверь, и я горестно стону, всерьез раздумывая проигнорировать его. Мой взгляд задерживается на шелковых простынях. Всё, что я хочу сделать, — это скользнуть под них и уснуть. Я слишком устала, чтобы хоть на миг задуматься о своем демоне, хотя мне хотелось бы знать, куда делся мой нож для писем, чтобы я могла сунуть его под подушку.

Стук раздается снова, и я тяжело вздыхаю, набрасывая легкий халат, прежде чем с гримасой боли распахнуть тяжелую деревянную дверь.

Генерал врывается внутрь, таща за собой довольно бледного Кадена.

— Сделай это. Сейчас же, — рычит он.

— Не могли бы вы присесть? — спрашивает Каден, в полной растерянности бросаясь к кушетке у камина и жестом приглашая меня, с мольбой в глазах.

Я с любопытством хмурюсь и сажусь.

— Позвольте мне приложить руку к вашему боку, леди? — спрашивает он, и я киваю, но целитель колеблется, прежде чем дотронуться до меня.

Его руки легки на моей коже, но невольное шипение боли срывается с моих губ, когда он выпускает шокирующее прикосновение своего дара в мое тело.

— Осторожнее, — говорит генерал себе под нос.

Я свирепо смотрю на мужчину, наблюдающего от двери, но он полностью сосредоточен на руке Кадена на моем боку. Дар проносится по ребру волной искрящихся ручейков, прежде чем схлынуть, рассеиваясь только тогда, когда целитель забирает свою силу из меня. Он повторяет действие на порезе под моей грудью, а затем на челюсти.

— Голова, — рявкает генерал, когда целитель выглядит так, будто готов бежать к двери.

На этот раз я лучше подготовлена к шоку от его дара и мне удается сохранить невозмутимость под пристальным вниманием генерала. В тот момент, когда дар Кадена покидает мое тело, он выжидающе поворачивается к генералу и, отпущенный коротким кивком, спешит в коридор.

Я поблагодарю целителя позже, но скрыть свое раздражение по отношению к генералу за то, что он ворвался в мою комнату и заставил Кадена лечить меня, невозможно.

— Я сказала, что я в порядке, — рявкаю я на генерала и встаю на ноги. — И я не лгала. Если мне понадобится целитель, я найду его сама.

— Какая упрямая, — говорит он, качая головой, словно я всего лишь непослушный ребенок. — Ребро было сломано, Шивария, это не просто трещина. Каден почувствовал перелом в тот момент, когда действие мази прошло.

Буду знать.

— Он мог бы исцелить тебя в тот момент, когда ты почувствовала возвращение боли. Ты знала это и ничего не сказала, — сердито говорит он.

— Я же сказала: если мне понадобится целитель, я его найду, — говорю я сквозь стиснутые зубы; кулаки сжимаются по бокам.

— Что с тобой случилось? — спрашивает генерал, и у меня внутри всё переворачивается от беспокойства, перекрывающего гнев в его голосе. — Что сделало тебя такой твердой?

— Эти люди потратили целый день, преследуя меня из-за моей ошибки. Меньшее, что я могла сделать, — это вернуть их к семьям как можно скорее, — ухожу я от ответа.

— Ты ожидаешь, что я поверю, будто ты сделала это ради них? — огрызается он.