Идти пешком до порта А'кори заняло бы часы, но дом моего дяди близко, а его конюшни хорошо укомплектованы. Никто не пытается меня остановить, когда я уезжаю без седла на молодой вороной кобыле в сторону затененных переулков, ведущих к докам. Уже поздно, когда я пробираюсь через тихий город. Единственный признак жизни в узких проходах между зданиями — несколько тощих кошек, обосновавшихся у кухонных дверей. Свечи мерцают в окнах, и угасающие огни потрескивают в гостиных, отбрасывая теплое свечение на мощеные улицы.

Соленый запах океана наполняет воздух задолго до того, как я вижу доки. Легкий бриз, поднятый течением, целует мои щеки, когда я привязываю кобылу к коновязи за лавкой торговца рыбой.

Мой взгляд скользит по верфи, почти такой же мертвой, как улицы А'кори. Эхо скрипа кораблей, качающихся в гавани — единственный звук, проникающий в ночь. Я обыщу каждое судно здесь до утра, если это потребуется, чтобы найти корабль, о котором говорил Филиас. Если А'кори получают грузы с юга, я хочу знать, что это такое.

Знакомый голос отскакивает от мощеных улиц, и я резко поворачиваю голову на звук. Я успеваю как раз вовремя, чтобы увидеть, как генерал появляется из-под палубы большого грузового судна, сопровождаемый двумя фигурами в плащах. Мои глаза щурятся в темноте, пока я тщетно пытаюсь разглядеть, что они выносят с корабля. У меня мало сомнений, что это и есть тот самый корабль, который я пришла найти.

Фигуры в капюшонах загружают свой груз в большую повозку, скрытую тенями, отбрасываемыми светом уличных фонарей вдали. Генерал вступает в короткий разговор с темной фигурой, лениво привалившейся к колесу фургона; их слова заглушаются вечерним туманом, плывущим с моря.

Мой взгляд возвращается к судну, и я скольжу сквозь тени незамеченной, пока не оказываюсь уже не за лавкой торговца рыбой, а на палубе самого корабля.

Внизу мерцает слабый огонек, и я следую за угасающим свечением фонаря, вниз по крутой лестнице в трюм. Все пространство пустынно, это почти корабль-призрак, мягко покачивающийся на волнах, пробивающихся мимо доков. Койки и гамаки разных размеров создают лабиринт от кормы до носа. Открытые бочки с убывающими запасами еды и пресной водой разбросаны по этому лабиринту.

Вспышка движения у кормы привлекает мое внимание, и пара розовых глаз отражает свет из темных теней, льнущих к углу. Я делаю осторожный шаг вперед — на это движение отвечают горловым рычанием, которое заставляет мои ноги прирасти к месту. Глаза привыкают к полумраку трюма, и я делаю короткий вдох, когда различаю фигуру лесного духа. Он — вылитая копия сестер, скроенный из той же ткани земли и сшитый судьбами.

Его налитые кровью глаза нервно вращаются, и он наблюдает за мной с опаской. Ветви, переплетенные с его зелеными волосами, сломаны, покрыты коркой засохшей крови в местах излома. Синяки и царапины портят его лицо, и он выглядит так, словно не ел неделями. Он прижимает руку к боку.

Я делаю еще один медленный шаг к духу, и он скалит зубы, издавая громкое и злобное рычание, разрывающее тишину ночи. Я оглядываюсь через плечо, осознавая, что мы вряд ли долго пробудем одни, и гадая, были ли его протесты слышны наверху.

Медленно я приседаю на корточки, откидывая капюшон и протягивая руку к феа в предлагающем жесте. Мужчина может быть диким, насколько я знаю, и, возможно, сестры сделали меня менее осторожной, чем следовало бы, но всё, что я чувствую, глядя на него, — это жалость.

— Ре'деш, — говорю я мягко, чтобы не испугать его. — Ле'тэй лауна'хи мейур. Тай'лиэн ватай, вэй'еш ка'ай.

Глаза духа расширяются. Низкий рокот в его груди быстро затихает до скулящего бормотания, и он склоняет голову набок, с любопытством разглядывая меня.

— Ре'деш, — отвечает он.

Я улыбаюсь — улыбкой, на которую он отвечает гримасой боли, когда переносит слишком много веса на раненую ногу.

Я напоминаю себе, что пришла сюда выполнить задачу, и мужчина передо мной — не причина моего прихода. Я говорю себе, что с ним всё будет в порядке, если я оставлю его одного, что, как и сестры, он может просто исчезнуть по желанию. Но духам нужны леса, чтобы стать невидимыми, а мужчина передо мной не в том состоянии, чтобы его оставлять одного в лесу.

Он делает шаткий шаг ко мне, протягивая руку, чтобы схватить мою, и почти падает под собственным весом. Он легок, как ласковый ветерок, когда я подхватываю его руками, чтобы удержать.

Его нос морщится, когда он делает серию быстрых ритмичных вдохов, очень похоже на гончую, идущую по следу добычи. Его глаза становятся огромными, как блюдца, когда они останавливаются на одном из маленьких цветков Эон, вплетенных в мои кудри. Он выщипывает его из моих волос, прижимая к носу; лепестки трепещут у его лица, когда он вдыхает аромат.

Он делает еще один неуверенный шаг ко мне, указывая на цветок, повторяя что-то, что я с трудом понимаю. Я могу быть незнакома со словами, но невозможно ошибиться в волнении в его голосе, когда он говорит:

— Мах'най. Мах'най са'хи.

— Что? — спрашиваю я шепотом.

Он делает еще шаг ко мне, морщась, когда нога почти подгибается под ним. Боль не мешает ему крепко сжать мою руку и махать цветком перед моим лицом, пока он продолжает повторять иностранные слова.

— Ладно, — выдыхаю я шепотом.