Мой взгляд скользит от широких, мощных плеч, дельты которых чётко прорисованы, вниз по красивой, рельефной линии лопаток. Потом опускается по углублению позвоночника, по которой скатывает капля пота, и останавливается на двух симметричных ямочках на пояснице, прямо над резинкой треников.

Михаил Валентинович дышит шумно, но размеренно — глубокие, грудные вдохи и выдохи.

Я медленно сглатываю.

Невольно перевожу глаза ниже. На… пятую точку босса.

Когда стопы Михаила Валентиновича отталкиваются полотна дорожки ткань тренировочных штанов натягивается на ягодичных мышцах, обрисовывая твёрдые, упругие очертания.

У нашего босса, оказывается, не только кубики пресса имеются. У него очень достойная задница.

Наверное, очень приятно такую мужску попку с размаху шлёпнуть чем-нибудь увесистым. Например, папкой с квартальными отчётами.

Я даже на секунду представляю, как подхожу к беговой дорожке. Встаю сзади. Перехватываю папку покрепче. Закусываю нижнюю губу. Размахиваюсь и бам! — бью Михаила Валентиновича по его накачанным «булочкам».

От этой мысли уголки моих губ сами собой дёргаются вверх в улыбке.

Михаил Валентинович будто услышал мои фривольные мысли. Он резко оглядывается через плечо, а я точно так же резко поднимаю взгляд.

Наши взгляды пересекаются, и в его почти чёрных глазах при виде меня вспыхивает настощее бешенство. Его глаза даже чуть расширяются, затем он злобно хмурится, отворачивается.

Будь его воля, то он бы меня выкинул в окно.

Одной рукой он торопливо касается панели управления беговой дорожки. Механизм начинает замедлять ход с мягким гулом. Второй рукой Михаил Валентинович хватает с поручня белое махровое полотенце.

Пока дорожка замедляется, он раздраженно вытирает лицо, шею, грудь — резкими. Отбрасывает полотенце обратно на поручень, и через пару секунд дорожка полностью останавливается.

Михаил Валентинович сходит с неё. Похрустывает шейными позвонка, а после начинает разминать плечи круговыми движениями, от которых грудные мышцы выпирают сильнее, кажутся ещё больше и рельефнее. Каждая прожилка, каждый пучок мускулов напряжён.

Он вытаскивает наушники из ушей, прячет их в карман треников и делает ко мне медленный, беззвучный шаг.

Тут же до меня долетает густое, мощное амбре его терпкого, мускусного, солёного пота.

Седые мокрые завитки волос на его груди и на напряжённом животе слиплись и поблёскивают на свету.

Я хочу задержать дыхание, чтобы не вдыхать запах Михаила Валентиновича. Чтобы не отравлять мои женские лёгкие его мужскими феромонами.

Но я делаю всё наоборот: делаю очень глубокий, предательски шумный вдох. Воздух, наполненный мужским потом, жаром, злостью, пробирает меня до каждой альвеолы. Едкий. Терпкий. Животный.

Михаил Валентинович останавливается в полуметре. Новые капли пота стекают по вискам, по скулам.

— Чего тебе, Позднякова? — угрюмо, с легкой одышкой спрашивает он. — Пришла требовать алименты? — Он делает паузу, и в его взгляде вспыхивает язвительный, злой огонёк. — Может, ты уже успела родить? Мальчик или девочка?

24

МИХАИЛ

Выравниваю дыхание. Делаю глубокие, размеренные вдохи. Грудь поднимается и опускается горячая и шумная от бега.

Солёный едкий пот стекает по вискам.

Смотрю в ожидании на Позднякову.

Она стоит в дверях моей тренажерной комнаты, зажав у груди синюю папку. Краска смущения залила её щёки, шею, даже уши.

Я даже осязаю кожей её горячее и предательское смущение.

Она старается держать глаза на моём лице, но её взгляд все же сползает к моей груди и животу, мокрым от пота, а потом ее взгляд опять перескакивает на мое лицо.

После каждого такого маршрута она краснеет ещё сильнее. Будто не сорокапятилетняя женщина, а студентка, впервые увидевшая голого мужика в душевой общежития.

Да юные дуры не так смущаются! А эта… эта целомудренная разведёнка, которая близко к себе мужиков не подпускала, алеет вся. Вот-вот либо лопнет, либо описается.

Наконец она делает медленный, шумный выдох. Сжимает папку покрепче, и поднимает с гордым вызовом подбородок.

— Так вы, значит, в курсе того, что я хожу беременная от вас, Михаил Валентинович?

Я опять психую. Опять во мне вспыхивает лютое раздражение и желание бить стены.

Снежана после моего вчерашнего предложения воспитывать воображаемого ребёнка от Поздняковой обиделась. Выскочила из машины, хлопнула дверью и убежала, театрально и красиво вытирая слёзы с щёк.

Уже почти сутки молчит и я не звоню. Я ей не мальчишка, который будет оправдываться за сплетни тупых бабищ.

— Знаешь, что самое удивительное во всей этой ситуации? — медленно, почти шёпотом говорю я и делаю шаг к Поздняковой.

Она не отступает, но зрачки у неё резко расширяются.

— Что? — выдыхает она.

— То, что люди действительно и всерьез поверили, что я и ты кувыркались.

Я расплываюсь в широкой, язвительной улыбке: