Затем, совершенно обезумев от адреналина, я вырываю из собранной причёски две шпильки. Волосы тяжело спадают на плечи, пахнут миндальным шампунем для жирных волос.

В общем, во мне проснулась какая-то разъярённая львица, которая хочет доказать Михаилу Валентиновичу, что все разговоры о провокациях и двойне — глупы и бессмысленны, ведь он даже сейчас, когда я стою перед ним с распахнутой блузкой и растрёпанными волосами, он не видит во мне женщину.

— Даже если я сделаю… вот так! — подытоживаю я и тяжело дышу. — Ни перед одним мужиком я бы так не поступила, а вас, Михаил Валентинович, я совсем не боюсь!

Затем, не соображая, я хватаю вибрирующий телефон со стола. Касаюсь зеленой иконки на экране, принимаю звонок от Снежаны и рявкаю в микрофон:

— Он занят квартальными отчётами!

27

МИХАИЛ

Я не сразу понимаю, что происходит и что творит Позднякова.

Лишь когда она горделиво встряхивает волосами и когда я вдыхаю запах сладкого миндаля , до моего разжижённого горячей кровью мозга доходит.

Она стоит передо мной в расстёгнутой блузке.

Разум и тело сейчас реально живут отдельными жизнями. Пока мозг пытается обработать новый образ Веры Поздняковой в растегнутой блузке и распущенными волосами, тело уже давно отправило все ресурсы ниже пояса.

Я пялюсь не моргая на мягкие округлости в бежевых скромных кружевах. Никакой кричащей вульгарности. Всё очень интеллигентно, но этот маленький бантик посередине между чашечками кажется мне самым соблазнительным бантиком на свете.

Я весь сейчас готов вот-вот лопнуть. Под поясом тренировочных штанов всё надулось, налилось тяжестью и горит.

Мне кажется, что если я сейчас шевельнусь, то из меня так мощно выстрелит, что прорвёт саму ткань мироздания, минует материальную реальность и сразу же нырнёт в живот Поздняковой. Тогда двойня точно материализуется во всем этом абсурде со сплетнями, ревностью невесты и наглостью Поздняковой.

Вибрация смартфона на столе нарастает, сливаясь с гулом в ушах, а я не могу отвести взгляда от живой мягкой плоти Поздняковой.

Вера резко подаётся в сторону стола, хватает мой телефон, и от каждого её движения она колышется. Покачивается.

Однако я вижу лишь часть Веры. Под ажурным плетением ткани от меня спрятано самое главное средоточие женской красоты: вишенки на пирожных. От мыслей о пирожных с вишенками у меня даже рот заполняется густой горячей слюной.

Я даже сглатываю как голодный пёс.

Краем сознания я слышу, как Позднякова рявкает в мой смартфон:

— Он занят квартальными отчётами!

Моему мозгу сейчас всё равно на глупую, ревнивую Снежану. Её сейчас нет рядом, сейчас она совершенно не властна надо мной.

А властна вот эта разъярённая фурия с распахнутой блузкой и глазами, полными ненависти.

Инстинкт бьёт в виски. Адреналин выжигает последние островки разума. Я резко вскидываю в её сторону руку, и не знаю даже, с какой целью. Схватить? Притянуть? Швырнуть на этот дубовый стол и наконец-то действительно заняться её “квартальной отчетностью”?

Но Позднякова оказывается проворнее. Она сейчас тоже живёт по законам адреналина.

Когда моя ладонь почти касается её плеча, она ловко, перехватывает моё запястье двумя ладонями. Сжимает сильно.

А потом она буквально вгрызается мне в предплечье ближе к сгибу локтя. Туда, где кожа тонкая и очень чувствительная.

Позднякова кусает меня так сильно, что мне кажется, её зубы прорывают кожу и сдавливают мышцы.

Острая и глубокая боль пронзает всю руку. В глазах вспыхивают искры Я отшатываюсь от Поздняковой.

Она разжимает челюсти и тоже отстраняется Я отдёргиваю руку, смотрю на багровые полумесяцы-отпечатки её зубов, а затем перевожу ошарашенный взгляд на эту зубастую ехидну.

— Ты меня укусила, Позднякова! — заявляю я громко, и в моём голосе слышится какая-то слишком детская обида.

Как у маленького мальчика, которого незаслуженно в песочнице девочка ударила пластиковым ведёрком по голове.

Позднякова, судя по её ошалевшим глазам, тоже не особо-то соображает. Она сдувает прядь волос со лба, а я потираю её злой и ядовитый укус. Глаза в глаза.

Потом она, громко цокая низкими каблуками по полированному паркету, шагает к двери.

На ходу она лихорадочно застёгивает блузку. Пальцы дрожат, пуговицы не сразу попадают в петли. У двери ловким, привычным движением собирает растрёпанные волосы и с силой закалывает шпильками.

А я стою у стола и потираю укс. Полуголый, покусанный, растерянный, потный. И до неприличия разгоряченный.

Это самая нелепая и унизительная ситуация в моей жизни. Никто и никогда меня так не кусал. Игриво покусывали — да, но Позднякова будто хотела от меня откусит кусок мяса с кровью.

Вот же акула.

Рычу ей вслед:

— Позднякова, а ну вернись! Я тебя сейчас увольнять буду! Ох, как я тебя сейчас поувольняю!