Он в дорогом тёмно-сером костюме, будто он явился ко мне с совета директоров. От него волнами несет дорогим парфюмом с нотками кожи и полыни.

Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, как сканер, медленно скользит по мне.

Сначала — на моё лицо.

Я знаю, какое оно: без грамма косметики, с утренней отечностью под глазами.

Пусть видит. Пусть смотрит.

Потом его глаза опускаются. На кружку. Задерживаются на надписи. Затем он медленно, очень медленно, поднимает взор выше. На Гошу.

Попугай чувствует внимание. Он вытягивает шею, его жёлтый хохолок приподнимается. Он плавно покачивается вперёд-назад, как маятник, и затем медленно расправляет одно крыло.

Широкое, с роскошными бело-жёлтыми перьями. Оно ложится мне на затылок, обнимает, будто защищает. Тёплое, мягкое, живое.

— Добр-ррр-рое утро, — хрипло проговаривает Гоша. И прищёлкивает клювом.

Михаил Валентинович моргает. Его брови чуть приподняты. Взгляд снова скользит вниз — по моему забавному, плюшевому халату с розовыми сердечками.

Уголок его рта дёргается.

Наконец, он снова смотрит мне в глаза.

— Неприлично в таком виде появляться перед начальником, — говорит он, и голос его звучит глухо.

Слышно, как за дверью ванной всхлипывает Снежана.

Я невозмутимо подношу кружку к губам. Глаза не отрываю от него. Делаю смачный, глубокий глоток.

Чай уже совсем холодный сладковатый, с лёгкой горчинкой. Я специально шумно прихлёбываю — звук получается нарочито грубым, домашним.

И наглым.

Прищуриваюсь.

— Неприлично, — говорю я чётко, — брать в жены девушек, которые годятся в дочери.

Вижу, как его челюсть напрягается. Мышцы на скулах играют. Он не ожидал такой прямой атаки.

Я медленно, не спуская с него взгляда, отступаю на шаг, освобождая путь вглубь коридора. Движение плавное, но все же вызывающее с толикой угрозы: ты заходишь на чужую территорию и здесь порядками правит женщина в розовом халате и ее попугай.

И как по сигналу, из-за двери ванной раздаётся новый, уже истеричный визг:

— Миша! Миша, это ты?! Спаси меня!

Услышав крик, Гоша мгновенно преображается. Он с резким, победным клёкотом взмывает в воздух, описывает головокружительный вираж вокруг люстры и исчезает в темноте коридора.

— Тебе что, завидно? — бросает Михаил Валентинович вальяжно переступая порог.Его туфли, дорогие, начищенные до зеркального блеска, оставляют на моём светлом кафеле мокрые следы. — Что я буду счастлив с молодой, красивой женой?

— Какое-то сомнительное счастье, — хмыкаю я, делая ещё один глоток чая. — Когда молодая будущая жена заявляется к незнакомой женщине с утра и требует немедленно оставить её «Мишеньку». Мишенька, — вздыхаю я, — твоя невеста совсем от рук отбилась.

Он злобно зыркает на меня — взгляд, от которого обычно младшие менеджеры бледнеют и теряют дар речи.

Он одёргивает полы пиджака, привычным жестом приглаживает ладонью свои идеальные платиновые волосы. И, не снимая туфель, властно и размашисто шагает в сторону криков.

— Миша! Миша, спаси меня! Миша, это не попугай, это какой-то стервятник!

— Если Гоша — стервятник, — неторопливо шагаю я за Михаилом Валентиновичем, вновь поднося кружку к губам, — то Снежана… падаль?

Михаил Валентинович резко останавливается в начале узкого коридора, ведущего к ванной. Его спина напрягается под тканью пиджака. Медленно он оборачивается. Его лицо — маска холодного, невероятного возмущения.

А я расплываюсь в улыбке. Самой невинной, самой искренней.

— Но ведь все логично, — говорю я.

Михаил Валентинович смотрит на меня секунду, две.

И продолжает путь.

Когда он приближается к двери ванной, Гоша на книжной полке вещает низким, пародийно-серьёзным голосом.

— В доме должен быть пор-ррр-рядок.

Михаил Валентинович поднимает на него суровый взгляд. Гоша в ответ расправляет крылья ещё шире, распускает свой великолепный жёлтый гребень во всю его красоту и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Мерно, гипнотически. Предупреждает об атаке.

Нет, вызывает на бой.

— Миша! — всхлипывает за дверью. — Миша, сверни этому попугаю голову!

— А я потом сверну голову вашей невесте, — мрачно и угрюмо проговариваю я. — Живыми не выпущу. За Гошу порву на лоскуты. Мне его сын подарил.

19

— Не надо трогать моего попугая, — заявляю мрачно.

Буду за Гошу насмерть биться. Я этому пернатому чудовищу давно простила все его пакости. Он — мой второй сын в перьях.

Михаил Валентинович поворачивает ко мне лицо. Прищуривается. Его тёмные глаза изучают меня, сканируют, ищут слабину, игру, блеф. Он ничего не находит. Только усталую решимость.

Он понимает. Я не шучу. Он очень пожалеет, если вздумает из-за глупой девки навредить Гоше.

— И что ты предлагаешь мне? — его голос низкий, без эмоций.

В нём — вызов.

Я делаю шаг к нему. Теперь между нами полметра.