– Я упомянула о том, что ее кожа не белоснежна. К тому же я видела ее при свете свечей, и, возможно, не совсем правдиво передала описание ее внешности… Но, Годфри, разве это так важно? Она красивая, молодая, здоровая девушка, готовая стать тебе верной супругой и матерью твоих детей! – с отчаянием в голосе сказала ему мать.

– Неужели этого вы мне желаете, матушка? Жизни с этой цыганкой? Темнокожих, как она, детей, чтобы все смеялись надо мной и ставили под сомнение мое отцовство?

– Твои речи просто ужасны!

– Но справедливы и правдивы! Все в Лондоне только и говорят о том, что эта мисс – совсем не дочь мистера Валента, а бастард его женушки!

– Господи, да ведь это всего лишь грязные сплетни! Это ложь! Хелен не посчастливилось унаследовать внешность своего итальянского предка…

– Пусть так, но я не желаю насмешек, и не желаю ложиться в постель с этой уродиной! Ни сейчас и никогда!

Хелен молча слушала оскорбления в свой адрес и готова была разрыдаться от унижения. От боли. От того, как она обманулась, от того, как позволила себе забыть о том, какой несуразной персоной, какой непривлекательной мисс является.

«Так вот почему вчера он так быстро покинул дом! Он увидел меня, разочаровался в том, что я не подхожу под описание, данное ему его матерью, и решил сбежать! Но тогда зачем он так поспешно попросил у моего отца моей руки? Возможно, он имел в своих мыслях и воображении портрет девушки, которой я не являюсь? Но ведь это не моя вина в том, что Создатель, который сотворил все в этом мире и меня, дал мне эту кожу, эти волосы, эти темные глаза!» – подумала Хелен, сотрясаясь от приглушенных рыданий. Но она не могла позволить себе заплакать – плач мог выдать ее присутствие, а она желала дослушать речи своего жениха до конца. Пусть это изрежет ее сердце на куски – ей нужна была правда.

– Я не узнаю тебя, сын мой. Откуда в тебе эта ненависть? Эта грубость? – тихо спросила миссис Бранвелл. Было очевидно, что поведение и слова сына потрясли не только Хелен, но и ее саму. – Пусть Хелен отличается от других английских леди, но это не дает тебе право осыпать ее оскорблениями и наделять ее уничтожительными качествами, которые в ней, я уверена, отсутствуют! И помни, что ты уже попросил ее руки!

Вместо ответа Годфри рассмеялся. Это был насмешливый, злой смех.

– О, я помню! Помню о том, как представлял Хелен подобной Афродите, но только с несколько смуглой кожей и темными волосами, – тихо сказал Годфри. Послышались приглушенные шаги. Он подошел к гардине, за которой пряталась Хелен. Девушка невольно подалась назад и с силой прижалась к окну. Теперь ее и Гофдри отделяла лишь эта гардина, которая чувствовалась, как бездонная, непреодолимая пропасть, развернутая перед ногами оскорбленной и униженной невесты. – Но вы обманули меня, матушка. Моей Афродитой оказалась эта толстая безобразная цыганка.

– Хелен обладает женственной фигурой, которая указывает на то, что ей будет легко вынашивать детей! – строго бросила на слова сына миссис Бранвелл.

– А ее бюст? – словно не слыша слова матери, продолжал Годфри.

«Мой бюст? Что не так с моим бюстом?» – непонимающе подумала Хелен, на миг позабыв о том, какая боль пронзала все ее существо. Она машинально опустила взгляд на свое декольте.

– Бюст, как у крестьянки, родившей дюжину грязных ртов, – уточнил Годфри. – Я желаю заполучить супругу с аккуратным элегантным бюстом, а не с огромным выменем, как у этой Хелен.

«Выменем? Он сравнил мою грудь с выменем, как у коровы?» – Удивлению Хелен не было предела. И не было предела ее чувству унижения и ничтожности. Ее грудь была пышной, но отнюдь не огромной, как заявил о том Годфри. Хелен знала, что вовсе не походила на мечту джентльмена, но никогда не думала, что ее назовут «толстой, безобразной, с огромным выменем цыганкой». Но вдруг в груди девушки зажглась ярость. Ее щеки и шея запылали.

Сейчас она с силой откинет от себя эту гардину и даст этому нахалу и наглецу пощечину. Такую сильную, какую только позволит ее женская рука. А затем она скажет ему все, что она о нем думает!

Но она не смогла. Смелость покинула ее в тот же миг, как и появилась. Ярость ушла. Грудь остыла. Осталась только пустота, наполненная горечью унижения. Но в этом унижении было и то, от чего так старательно пыталась избавиться Хелен: ненависть. К Богу. За то, что Он создал ее такой. Ненависть к себе. За то, что она посмела на что-то надеяться. За то, что не была похожа на свою мать и Луизу.

– Оксфорд дал тебе прекрасное образование, сын мой, но лишил тебя сердца и души, – ледяным тоном сказала миссис Бранвелл.

– Я честно попытался побороть в себе отвращение и рассмотреть достоинства мисс Хелен. Но я не нашел ни одного, – бросил на это Годфри, отходя от гардины.

– О, ты даже не пытался, мой дорогой! – с иронией в голосе воскликнула миссис Бранвелл. – Ты надумал себе что-то, а теперь обвиняешь Хелен в том, в чем совершенно нет ее вины!