Через пару секунд он хлопает дверью. Я закатываю глаза и подхожу, чтобы запереть её.

Еще одни «отношения» коту под хвост.

Не то чтобы я вкладывалась в них. Но не могу отрицать: это слишком знакомая, слишком предсказуемая схема.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение медленно стекает с плеч, и возвращаюсь к уединению, которое давно стала моей крепостью.

Дело не только в Мэйсоне или тех, кто был до него. Это целая серия эмоциональных баррикад, которые я тщательно выстраивала на протяжении многих лет. Мужчины приходят и уходят, оставаясь временными фигурами без какого-либо значимого следа. Я не способна на что-то большее, чем поверхностные связи и эмоциональную отстраненность, которую я ношу, как доспехи.

Нечто, что я одновременно и проклинаю, и лелею.

Наливая себе бокал вина, я осознаю горькую правду: моя неспособность к эмоциональной связи — не просто черта характера. Это шрам, глубоко укоренившийся отголосок травмы детства. Убийство моих родителей, жестокий и бессмысленный акт, оставило меня одинокой сиротой и швырнуло в холодный мир. Этот холод пропитал меня до костей, сформировал мои реакции, заморозил возможность настоящей близости.

Это также породило мою одержимость пониманием психики преступников. Желание разобраться, как человек способен изнасиловать, пытать, а затем жестоко убить двух невинных людей.

Пережив такой ужас в детстве, я научилась закрываться, защищать себя от тех уязвимостей, что приносит открытое сердце. Страх потерять кого-то еще, потенциальное новое сокрушительное горе держат меня на расстоянии от всех, кто мог бы пробудить более глубокие чувства.

Кроме моей лучшей подруги.

Я беру телефон и бокал вина, прежде чем устроиться на диване. Затем набираю номер Сары. Она отвечает на втором гудке. Слава богу.

— Что ты натворила?

Я усмехаюсь в ответ на её приветствие.

— Выгнала Мэйсона.

— Снова?

— Снова.

Она тихо смеется, в её голосе слышна смесь раздражения и веселья.

— Женева, ну сколько можно? С вами как на качелях.

Я делаю глоток вина, насыщенный вкус играет на языке, пока обдумываю её слова.

— Не знаю. С ним всегда одно и то же — или с любым другим, честно говоря. Через какое-то время мне становится скучно. И тогда я отталкиваю их.

— Я понимаю, что у тебя докторская степень, но вынуждена сказать: это нездоровое поведение.

— Знаю, — признаюсь шепотом.

Взгляд скользит к городу за окном, бесчисленные огни резко контрастируют с той тьмой, что, кажется, подкрадывается по краям моего сознания. Неужели я проецировала ту же тьму на Мэйсона? Хотела изобразить его чрезмерно агрессивным, чтобы уйти от него, не оглянувшись? Да, он мог быть мудаком, но никогда не проявлял склонности к насилию.

— Каждый раз, когда мне кажется, что я способна измениться, всё заканчивается тем, что я снова оказываюсь одна, — вздыхаю.

— Ты не одна, Жен. У тебя есть я.

Я улыбаюсь, благодарная за её поддержку.

— Я знаю. И я ценю это больше, чем ты можешь себе представить. — Делаю паузу, собираясь с духом, чтобы озвучить вопрос. — Как ты справилась?

— В смысле… как я пережила изнасилование?

Я вздрагиваю.

— Черт. Прости. Я просто…

Сара мягко перебивает меня:

— Всё нормально. Мне не нравится это обсуждать, но иногда полезно говорить о случившемся. Особенно с тобой. Если бы ты тогда не дала показания, ублюдок до сих пор разгуливал бы на свободе.

— Жаль, что я не смогла сделать больше.

Повисает тишина, пока она подбирает слова.

— Тут нет какой-то формулы, Жен, — начинает она ровно. — Долгое время я чувствовала, что не могу доверять никому, даже самой себе. Но потом я поняла, что застревать в этой боли — не та жизнь, которую я хочу. — Она замолкает ненадолго, прежде чем продолжить. — Я начала посещать психотерапевта. И я про настоящие сеансы, а не просто для галочки. Что ты наверняка оценишь, учитывая твою профессию. — Она тихо смеется, но потом её голос становится серьезным. — Это было трудно, наверное, самое трудное, что я когда-либо делала. Но со временем терапия помогла мне понять: то, что произошло, — не моя вина, и я не должна позволять этому определять всю мою жизнь.

Я киваю. Хотя Сара не видит этого, её слова находят глубокий отклик во мне, подчеркивая огромную разницу в наших путях к исцелению. Пока Сара смело противостоит прошлому, стараясь освободиться от его болезненных оков, я крепко привязала себя к своей травме, движимая неумолимой одержимостью раскрыть причину убийства моих родителей.