Он свернул к бульвару Сен-Мишель, перешёл по мосту Сену и через площадь Шатле вышел на Севастопольский бульвар, а уже оттуда, широко выбрасывая вперёд трость, чиновник по особым поручениям направился дальше, вглубь грохочущего Парижа, к рю дю Фобур Сен-Дени – в муниципальную больницу, где предстояло получить ответы на многие вопросы, сложившиеся в уме во время долгой дороги.

Глава 5 Ангел Смерти

Мюнисипаль де Санте встретила Ардашева не столько красотой фасада, сколько повседневной действительностью больничного быта. Вход в неё находился на рю дю Фобур Сен-Дени: за широкой аркой и тяжёлыми чугунными створками ворот открывался больничный двор. У калитки чернела будка со стеклянным окном и колокольчиком на цепочке. По двору носились сёстры с тазами. Чуть поодаль из окон прачечной вырывался сухой пар. Над входом часовни, спрятанной в глубине двора, мерцала лампада. Тут же, у цветочной клумбы, в песке купались голуби и воробьи.

Двор вобрал в себя как чёрные, так и белые стороны казённого медицинского учреждения, заключавшего в своих стенах и бескорыстное служение врачебному долгу, и тишину молитв, и горечь утрат, отдававшихся звоном колокола часовни при отпевании усопших.

Привратник сидел в будке боком к окну. Лет шестидесяти с гаком, толстый, обрюзгший, с красным, словно на морозе, носом и водянистыми глазами человек подозрительно окинул взглядом Ардашева. На его жилете чернело пятно – то ли от кофе, то ли от дешёвого анисового ликёра. Прямо перед ним висела связка ключей, а на столе виднелись чернильница и сползшее на бок, почти забытое всеми очинённое гусиное перо.

– Посещения – после четырёх, – бросил он, не поднимаясь. – А посторонним вход воспрещён, месье. Распоряжение префектуры.

– Добрый день, – произнёс Клим, сунув под мышку трость. – Я – русский, репортёр газеты «Новое время». Мне надобно видеть доктора Поля Реми по делу, касающемуся недавнего покойного – месье Франсуа Дюбуа.

– Сказал же: не имею права пускать посторонних, – надменно повторил привратник.

– Понимаю. – Клим вынул аккуратный серебряный пятифранковик и положил на край подоконника, демонстрируя надпись: «Свобода – равенство – братство». Затем, будто случайно, Ардашев подтолкнул монету, и она, упав на стол, закрутилась как юла. – Но дело срочное. Частное поручение, и от того зависит польза… хм… весьма достойного заведения в русском провинциальном городе.

Привратник смотрел на монету заворожённо, а потом, дабы чудо не исчезло, накрыл её ладонью.

– Так уж и быть, месье корреспондент, – смиренно буркнул он. – Доктора сейчас вы не сыщете: он или в приёмной, или в операционной. Но я скажу, как вам разумнее поступить. Сперва пообщайтесь с Ангелом Смерти.

– С кем? – приподнял бровь Клим.

– Так мы кличем одну богобоязненную прелестницу.

– Кто такая? И почему её так зовут?

– Сестра милосердия доктора Реми. Клотильда. Она у тяжелобольных дежурит неотлучно и знает про них столько же, сколько и сам Господь. Дело в том, – привратник понизил голос, будто боясь, что стены донесут на него в Сюрте, – что она точно предсказывает, сколько жить тем несчастным, коих привозят с уличными поранениями. И представьте себе – эта милашка никогда не ошибается.

– Да разве такое возможно? – искренне удивился коллежский секретарь.

– Вы что, мне не верите? – обиделся старик и даже сделал попытку убрать ладонь с монеты. – Это всем известно. Сами у наших мальчишек спросите, что воду в прачечную таскают. Они про прорицания Ангела первыми узнают и всем нашептывают.

– Где её найти?

– Третье крыло, второй этаж. Палата у окна – для тяжёлых. По коридору прямо, потом налево. На двери табличка «Тяжёлые больные». Я дам вам совет. – Он прищурился хитро. – Не смотрите на неё слишком пристально. Смущается. Не любит, когда её разглядывают как кобылу на базаре… Но очень уж хороша, чертовка… Сметана с маслом… Эх!

– Благодарю, – кивнул Клим, взял трость и зашагал к зданию.

Тяжёлая дверь отворилась легко и бесшумно. «Петли недавно смазали», – машинально отметил про себя Ардашев.

Больничные коридоры везде одинаковые. Где-то позвякивали стеклянные банки, стучали крышки медных тазов и шептались настенные газовые рожки. Стулья в простенках, выкрашенные в белый цвет, смотрелись одиноко и добавляли грусти. Казалось, что те, кто на них когда-то сидел, скорее всего, уже давно умерли. Таблички на стенах предупреждали: «Тишина», «Санобработка», «Процедурная». Две сестры катили тележку с чистым бельём, и короткие тени от их силуэтов бежали рядом.

Прямо возникла дверь с надписью «Тяжёлые больные». Клим постучал и, услышав «Войдите!», вошёл.