– Да, доктор, – откликнулась она, надевая на запястья резиновые манжеты и, смущённо кивнув Ардашеву, произнесла: – Простите, мсье. Я должна идти.

– Разумеется, – ответил он и поднялся.

Белый фартук мелькнул в дверях и исчез в коридорном пространстве. Где-то далеко заскрипели колёса тележки и послышались слова, чуждые той части общества, где не знают, что такое человеческое горе.

Ардашев закрыл блокнот, вышел в коридор и остановился у окна. На дворе по-прежнему ворковали голуби. Город жил. Рядом с ним притаилась смерть. И Ангел – сестра милосердия, прекрасное, почти небесное создание, наделённое, по слухам, властью над людскими судьбами, – тоже находилась рядом. Клим вдруг неожиданно для самого себя перекрестился и зашагал к выходу.

Глава 6 Тайна исповеди

Дипломат покинул больницу и попал в иной, шумный мир. По улице ползли конки и тащились омнибусы, торопились кареты и коляски, и возницы, вечно споря за дорогу, лениво переругивались друг с другом.

Клим поднял трость. Из цепочки экипажей вывернул один – с тёмным кузовом и лакированными дверцами. Кучер склонил голову и спросил:

– Куда, месье?

– На рю Дарю, к русской церкви, – пояснил Ардашев. – Да поживее.

Кнут свистнул, лошади рванули с места. Колёса застучали по булыжнику. Фиакр, обогнув светло-зелёную колонну Морриса с афишей знаменитого театра-варьете «Фоли-Бержер», выкатился на бульвары: сперва – на широкую, прямую линию бульвара де Страсбург, затем – на изрезанные волной людских потоков Гранд-Бульвары. Над «Бульоном Дюваль» парил запах дешёвого супа, у «Колбасной лавки» розовели в окне окорока, рядом висела вывеска самого модного мастера света и тени – «Фотография Надара».

На бульваре де Бонн-Нувель уставшие лошади конок тащили вагоны с пассажирами. По двум сторонам пестрела вереница лавок: «Шляпки», «Парфюмерия», «Книги». На Итальянском бульваре перед кафе «Кардинал» в белых фартуках суетились официанты, лавируя с подносами между столиками клиентов. Щегольские фигуры французских господ в котелках и лёгкие ткани дамских платьев, поддерживаемые сзади турнюром, отлично вписывались в живую картинку большого города.

Фиакр миновал бульвар Монмартр, и из полутьмы каштанов выкатилась площадь Оперы. На ней, как в театральном зале, тяжело и торжественно сидело здание Гарнье – с бронзовыми Пегасами на углах, с позолоченными масками и статуями муз, с его парадной лестницей, будто приглашавшей блеснуть вечерним туалетом.

У «Кафе де ля Пэ» под тентами шумело парижское общество: цилиндры, вуали, галуны, пунш и мороженое. Где-то рядом из окна лился вальс из «Фауста», одинокая скрипка вела мелодию. Впервые Клим услышал его в прошлом году, когда, распутав тайну исчезновения русского дипломата, смог позволить себе отдохнуть и посетить Венскую придворную оперу.

На площади Мадлен стояла одноимённая церковь, больше похожая на греческий храм, чем на христианскую обитель: её колоннада и тяжёлый фронтон являлись чистым воплощением имперского духа Парижа, видевшего когда-то себя новым Римом. Отсюда дорога пошла легче и свободнее: бульвар Малезерб, обсаженный платанами, простирался в сторону богатых кварталов. По обеим сторонам – правильные фасады новых османовских домов с коваными балконами и пилястрами.

У открытых ворот старик продавал шарики мороженого, и мальчишки, приплясывая от нетерпения, совали ему медяки. Встречный омнибус, гремя колёсами, остановился у столба, и кондуктор прокричал маршрут.

Вдруг впереди, над крышей ровного, ничем не примечательного серого дома, вспыхнуло солнечное пятно, а за ним – купола. Золотые главы православной церкви выросли над рю Дарю неожиданно, словно шлемы сказочных русских витязей.

– Приехали, месье, – обернулся кучер, придерживая вожжи. – Русская церковь.

Ардашев расплатился, прибавив несколько сантимов за расторопность. Фиакр, легко качнувшись, укатил дальше, а Клим, поднявшись на две низкие ступеньки, вошёл в притвор.

Русская церковь Святого Александра Невского, возведённая в конце 1850-х и освящённая в 1861 году, стояла здесь как диковинный, но вполне желанный гость французской столицы. Фасад со стрельчатыми кокошниками и полукружиями украшений, узкая шатровая колокольня с часовней под ней, позолоченные луковицы – всё это странным образом сочеталось с французской каменной строгостью округи. 22 августа 1883 года именно в этом храме отпевали Ивана Сергеевича Тургенева, похороненного затем в России.

Изнутри тянуло воском, ладаном и прохладой. Лампады мерцали у киотов, высекая в полутьме маленькие созвездия. Белые стены несли на себе ряды образов. Высокий резной иконостас, привезённый из России, сиял потускневшей позолотой. На Царских вратах изображались Благовещение и четыре евангелиста в круглых вставках. Над ними – «Тайная вечеря». Роспись купола терялась в высоте, а каждый шаг под сводом отзывался гулким эхом.