— Если ты не перестанешь трясти ногой, у меня начнётся паническая атака, — предупреждает Подриг.

Я сверкаю в его сторону взглядом, но всё же стараюсь хоть немного усмирить дрожь.

— Благодарю, — бурчит он и бросает взгляд на Bridge Street, уже виднеющуюся впереди. Его рука зависает над поворотником. — Хочешь сначала завезу чемоданы?

Я не несу ответственности за то, как громко выкрикнула: — Нет!

Он ухмыляется, но убирает руку.

— Сразу к Кэлу, значит. Принято. — Его взгляд скользит по панели приборов. — Хотя, возможно, стоит заехать за бензином…

— Подж, если ты хоть раз остановишься, даже при вопросе жизни одной из овец Эоина, я убью тебя.

— Да знаю я, просто дразню тебя.

Я откидываюсь на спинку сиденья и заставляю себя смотреть в окно. Рыбаки возвращаются после утреннего вылова и останавливаются у забегаловки на углу. Мы проезжаем мимо паба Дермота — если прищуриться, можно различить его силуэт за стеклом. Большой собор на окраине города окружён цветами, а на кладбище, среди ухоженных клумб, я вижу скорбящих, пришедших навестить своих близких.

Когда мы сворачиваем на ту самую дорогу, где Подриг подобрал меня под дождём почти год назад, моё сердце подпрыгивает к самому горлу. По обе стороны колышутся на ветру ярко-фиолетовые наперстянки, обрамляя путь. Я опускаю окно и позволяю свежему ветру ворваться внутрь — с запахом дождя, цветов и лёгкой соли от близкого моря.

Впереди уже виднеется поворот, ведущий к дому, и всё же кажется, будто мы ползём. Я стараюсь терпеть, дождаться, пока Подриг доедет, но кровь гулко бьётся в венах, грудь сжимает, и я знаю — он там. Всё, что мне нужно — просто добежать.

— Прости, Подж, — выдыхаю я, распахиваю дверь и вываливаюсь наружу, едва не падая лицом в гравий. Но ноги так же отчаянно спешат к нему, как и сердце, и вскоре я бегу, чувствуя, как щеки заливает жар. И вот я вижу его. Коттедж, освещённый солнечным лучом — будто само солнце знает, что происходит — вырастает на горизонте. Окна приоткрыты, лёгкий ветер колышет прозрачные занавески. Дверь распахивается, и я больше ничего не вижу.

Только его. Он здесь, он настоящий. Он — каждая моя мысль, каждый сон с того дня, как я уехала. Его светлые, растрёпанные волосы, его прекрасные зелёные глаза и эти руки, раскинутые навстречу, чтобы поймать меня, когда я влетаю в них.

— Ты здесь, — выдыхает он мне в шею.

— Я здесь, — шепчу я.

Его руки крепче обвивают мою талию, поднимают меня, и он кружит нас по кругу. Я смеюсь, смеюсь и вдруг плачу — потому что всё это по-настоящему. Потому что после всего, через что мы прошли — злость, красоту, горе, радость — мы снова вместе. Несмотря на все трещины, мы целы.

Он отступает настолько, чтобы ладонями обрамить моё лицо.

— Ниам вернётся домой после обеда. Она понятия не имеет, что ты приезжаешь.

— Не могу дождаться, когда увижу её. Услышу всё про первый день в школе. — Я качаю головой. — Хотела бы я быть здесь, чтобы проводить её.

Он усмехается.

— Она тоже этого хотела. Кажется, мои навыки парикмахера больше не нужны.

Он улыбается. Очки сползли на переносицу, а шрам на подбородке поблёскивает в солнечных лучах. Кожа в веснушках — след лета, проведённого в играх во дворе с Ниам. Её домик на дереве получил обновление, и я следила за этим по видеозвонкам и фотографиям. Даже через океан я всё равно была с ними — хоть и только душой.

— Ты такая красивая, — говорит он, стирая слезу с моего лица. — Я скучал по тебе каждый день.

Все месяцы тревоги и надежды, ожидания и нетерпения вырываются наружу в виде слёз, которые я не в силах остановить. Он не говорит ни слова — просто ловит каждую из них губами, пока они не иссякают.

Когда я, наконец, снова начинаю доверять своему голосу, глубоко вдыхаю и стягиваю с плеч рюкзак, позволяя ему соскользнуть в руки между нами.

— Я должна тебе кое-что показать, — говорю я тихо.

Он нахмуривается, наблюдая, как я расстёгиваю молнию. Когда под пальцами чувствую гладкий металл, обхватываю его ладонью и достаю — рюкзак падает на землю.

Между нами я держу маленькую урну в форме сердца — на ней выбито имя Поппи и дата, когда я её потеряла. Кажется невозможным, что всё моё существование может поместиться в такой хрупкой вещи.

И всё же я напоминаю себе: её нет там, не совсем. Она — часть меня и часть Каллума. Она живёт в своей сестре. Память о ней и любовь, рождённая из этой утраты — вот что останется после нас.

Она не будет забыта. А для матери это всё, о чём можно просить.

Когда я наконец поднимаю взгляд на Каллума, его глаза блестят от слёз, а на губах играет улыбка.

— Ты привезла нашу дочь домой, — говорит он и накрывает мои руки своими. — Теперь обе мои девочки дома.

А потом он целует меня — с нашей дочерью между нами. На крыльце коттеджа, где в воздухе пахнет гортензиями и начинается лёгкий дождь.

Это самое близкое к раю, что мне когда-либо доводилось почувствовать.

Эпилог

Эпилог

Моя дорогая Поппи,