Клементина: Которые как бы указывают вниз.

Клементина: Ладно, подожди, я загуглю.

Том Холлоран: Я заинтригован.

 

Я прекращаю наш разговор, чтобы загуглить, как называются эти мышцы. Оказывается, они образуются там, где косые мышцы живота встречаются с поперечной, но в народе известны куда менее научным именем.

 

Клементина: О боже, это ужасно.

Клементина: Эти слова для обозначения этих V-линий.

Том Холлоран: Мы зашли слишком далеко, чтобы останавливаться.

Клементина: Нет, тебе не понравится.

Том Холлоран: Давай. Говори.

 

Мои щёки вспыхивают от двойного смысла, которого он даже не замечает.

 

Клементина: …

Клементина: Канавка для спермы.12

 

Теперь я точно слышу, как он смеётся. Я тоже улыбаюсь, сидя одна в свете телефонного экрана.

 

Том Холлоран: Какие ужасные вещи я мог бы сделать с этой информацией…

Клементина: Я же предупреждала!

 

После этого Том не отвечает, а я смотрю на экран, пока тот не гаснет. Моё тело гудит, будто я приняла дозу кофеина. Его остроумие, этот тонкий, но откровенный флирт — я, как наркоманка, готова на всё ради ещё одной дозы. Но последней писала я. Так что если разговор закончится здесь — пусть.

Автобус подпрыгивает на очередной кочке, пружины в матрасе скрипят подо мной. И вдруг телефон вибрирует в ладони, озаряя мою полку бледно-голубым светом.

 

Том Холлоран: Твоя очередь.

 

Я задерживаю дыхание.

 

Том Холлоран: Во что ты одета?

 

Из его уст это звучит в сотню раз сексуальнее. Меня бросает в жар, будто кондиционер выключили. На деле на мне ничего особенного — огромная футболка и трусики, как каждую ночь. Я раздумываю соврать: шёлковая ночнушка. Пояс с подвязками. Гольфы до колен, если тебе такое нравится. Или даже снять всё и написать ничего — пусть будет правдой. Но все эти варианты пахнут отчаянием. Пока я печатаю и стираю уже шестой ответ, он пишет снова.

 

Том Холлоран: Клементина. Во что ты одета?

 

Святое дерьмо. Мой живот проваливается вниз, пока я печатаю.

 

Клементина: Потрёпанная футболка школьного театра (Кабаре) и кружевные микроскопические танга.

 

Отправляю, бросаю телефон к ногам и закапываю лицо в подушку. Минуты тянутся мучительно медленно. Тишина давит. Я жалею обо всём, что привело меня сюда. Ответ получился не сексуальным. Или слишком сексуальным? Слишком старалась? Или наоборот?

Я уже смирилась с тем, что он не ответит, и мысленно готовлюсь к жизни в программе защиты свидетелей, когда вибрация у большого пальца ноги заставляет меня вскрикнуть.

Я срываю простыни, лбом ударяюсь о потолок, нахожу телефон и открываю сообщение быстрее, чем носки скользят по паркету.

 

Том Холлоран: Иисус Христос, Клементина.

 

Моё тело вспыхивает, как рождественская ёлка.

Я перечитываю сообщение раз пятнадцать. Слышу его густой ирландский акцент — хрипловатый, с сиплой усмешкой в ночной тишине. Иисус Христос, Клементина.

 

Том Холлоран: Ты убиваешь меня этим.

Клементина: Хочешь, сделаю хуже?

Том Холлоран: Прошу, да. Сделай мне хуже.

Клементина: Без лифчика.

Том Холлоран: Иду под ледяной душ. Обещаю, не буду думать о том, что под твоей футболкой из Кабаре. Спи, жестокая, жестокая женщина.

 

Мои бёдра сами собой сжимаются, и я прячу идиотскую, довольную улыбку. Почти пять утра, а я никогда не чувствовала себя бодрее. Может, я вообще больше никогда не засну.

Трубы душа за стенкой начинают скрипеть, и раздаётся шум воды.

Том действительно пошёл в душ.

Весь — высокий, жилистый, тёмноволосый, шесть футов и шесть дюймов чистого искушения. И всё это — из-за меня. Он стоит там, голый, под ледяными струями, всего в футе от меня, потому что я это сказала.

Сегодняшний вечер оказался не лучшим для моего эго. Я сдерживаю порыв сбежать из своей койки и забраться к нему. Есть искушение отправить ему откровенное фото, чтобы свести с ума после душа, но я решаю не прибегать к садизму — ещё один минус в том, чтобы искренне нравился человек. Мой взгляд на наш флирт полностью изменился. Теперь в нём есть что-то пугающее. Возможно, у меня никогда не было такого секса, каким он, вероятно, будет с ним — если мы переспим, я уверена, после этого все остальные мужчины будут для меня испорчены. Я уже никогда не буду прежней.

И что пугает сильнее всего — кажется, меня это совсем не заботит.

 

20

 

20

 

— Кто-то у нас сонный, — Грейсон кладёт карты на стол. — Две шестёрки.

Я прячу очередной зевок в рукав.

— Врёшь, — говорит Рен, покручивая зубочистку.

Грейсон раздражённо смотрит на неё, потом сгребает к себе приличную стопку карт. Когда я зеваю в третий раз, даже Инди бросает на меня обеспокоенный взгляд.