Молли скрещивает сначала ноги, потом руки — будто всё тело протестует против признания. — Я бросила тебя и пошла целоваться с Питом.

— Я сама виновата, что нажралась. На самом деле, я вам всем должна спасибо, что не сдали меня группе. И Конору тоже.

Глаза Молли — кошачьи, свирепые, подсвечены лунным светом. Когда она смотрит прямо на меня, кажется, будто колдунья.

— Если честно, я тогда всё ещё злилась из-за дуэта. Но я слышу, как ты поёшь каждую ночь… Твой голос лучше подходит. Это просто безумие.

От неё это значит больше, чем я ожидала. Молли не из тех, кто разбрасывается комплиментами. И уж точно не делает их ради приличия.

— И даже если бы не так, — добавляет она, — мне не следовало бросать тебя одну. Особенно в таком состоянии. Так друзья не поступают. Так что… извини, по-настоящему.

Инди подходит ближе. — О, Молли…

— Всё нормально, — отмахивается та, потом смотрит на меня. — Главное, что мы в порядке?

Я хочу обнять её, но не уверена, как она воспримет.

— Мы определённо в порядке.

— Отлично. — Удовлетворённая, Молли снова идёт вперёд по траве к парковке, где ждут автобусы.

— Вот это было ново, — шепчет мне Инди.

И действительно — ново. Не только то, что я впервые увидела уязвимую Молли, но и то, что она решилась показать эту сторону, чтобы всё исправить. Где-то по дороге эти женщины стали для меня чем-то большим, чем просто новыми подругами.

И хотя в основном от этой мысли у меня внутри тепло и уютно, как от детских воспоминаний о дружбе, есть и лёгкое покалывание вины, будто пылинки в солнечном луче. Почему я до сих пор не рассказала им правду о Томе и обо мне?

Через два дня мы уезжаем из Мэна в Массачусетс. Я буду скучать по сливочным лобстерам и живописным парусникам, но, честно говоря, не могу дождаться возвращения на дорогу. В этом есть что-то затягивающее — бескрайность этой страны. Каждый город приносит новый вид, новые звуки, новый вкус в воздухе. Я запоминаю каждый миг — первый аншлаг в Мемфисе, прогулку по Французскому кварталу Нового Орлеана, позорную попытку сыграть в казино в Атлантик-Сити — собираю их в мысленный альбом, к которому смогу вернуться, когда стану официанткой в «Happy Tortilla» в свои сорок.

И всё же ночная тряска из Бангара в Бостон по неровной дороге — удовольствие сомнительное. Спать в крохотной койке, словно в режиме «отжим» — сомнительная роскошь. Мы выехали поздно, ведь путь недолгий, так что сейчас, наверное, часа три ночи? Хотя понятия не имею: стоит только взять телефон, и я обречена листать ленту до самого рассвета, когда солнце просочится сквозь мой хилый занавес.

Ни Инди, ни Молли за последние два дня не задали ни единого вопроса о моём внезапном дорожном приключении с Томом. Что, конечно, облегчение.

Полное облегчение.

Совсем-совсем не раздражает.

Но если бы это и было раздражающим — а это, конечно, не так, — то только потому, что даже мои подруги, те самые, которым я ни слова не говорила о своих глубоко укоренившихся проблемах с доверием в отношениях, не могли бы представить себе сценарий, в котором между мной и Томом произошло хоть что-то отдалённо пикантное. И, возможно, это меня раздражает именно потому, что я знаю — они правы. Всё это, что происходит между нами, явно больше, чем моё изначальное «всего лишь поцелуй», — лишено всякого смысла. И, кроме того, что оно обречено, как и все романтические порывы в моей жизни, оно ещё и абсолютно нелогично. Настолько нелогично, что ни одному члену группы и в голову бы не пришло такое, даже если бы они пустили в ход всю свою грязную фантазию.

Помимо этого неотвязного чувства любовного обречения, которое тянется с тех пор, как мы с Томом целовались в машине Ретта, мне не даёт уснуть ещё и то, как сильно я хочу рассказать обо всём Молли и Инди. Сказать, что у меня свидание с Томом в Нью-Йорке всего через несколько дней. Но даже если бы он не просил держать наш поцелуй в секрете, давайте будем честны — я до смерти напугана.

Я ведь ничего не сказала даже своей маме. Когда мне было восемнадцать — не тринадцать, не семь, не тот возраст, когда такие истории звучат умилительно, — перед премьерой Магазина ужасов, мы с Эверли так сильно смеялись, что я описалась прямо в костюме Одри. Первое, что я сделала — позвонила маме. У неё как раз была своя мини-леопардовая версия этого платья, и она примчалась за десять минут до начала, несмотря на приступ боли. К чему я всё это — я рассказываю маме абсолютно всё, без малейшего стыда.

Но эти два поцелуя — всего два поцелуя с этим парнем — кажутся настолько эмоционально ошеломляющими, что я едва могу подобрать слова.