— В создании истории. — Лунде убрал глаза обратно в конверт. — Слышал когда-нибудь о Джоне Хэнкоке? Не о том, кто подписал Декларацию независимости.

— Не припоминаю.

— Нет, он довольно забытая фигура. Назовем его отцом современной таксидермии. Он выставлял птиц на Всемирной выставке в Лондоне в 1851 году, и, конечно, люди были впечатлены анатомической точностью. Но, как заметил один из судей, удивительно было то, что экспонаты вызывали эмоции. Понимаешь? Хэнкок поднял таксидермию до уровня искусства.

— Ты считаешь, что чучело животного — это произведение искусства?

— Позволь я тебе покажу.

Боб последовал за Майком Лунде обратно в магазин, где тот снял с полки две большие книги, подпираемые двумя зайцами-держателями.

— В викторианской Англии иметь чучела животных в среднестатистическом богатом доме было так же обычно, как и картины, — сказал Лунде, открывая одну из книг. — Все развивалось, и во второй половине девятнадцатого века Уолтер Поттер разработал так называемую антропоморфную таксидермию. Он одевал животных в одежду и ставил их в комичные ситуации, как людей.

Пока Лунде перелистывал страницы, Боб рассматривал фотографии во всю полосу. На одной крысы в человеческой одежде дрались вокруг покерного стола, пока другая крыса в форме полицейского врывалась внутрь. На другой был изображен класс, полный кроликов, чинно сидящих за партами. В этих монтажах была некая миловидность, и в то же время подтекст, который Боб не сразу смог расшифровать.

— Выставки Поттера и других таксидермистов привлекали больше зрителей, чем популярные театральные постановки или спортивные состязания. А потом таксидермисты начали включать причудливые детали, вроде двухголового ягненка или курицы с четырьмя ногами. Отсюда прямая линия ведет к этому... — Лунде указал на вторую книгу. — Вклад нашего собственного города, Миннеаполиса.

На обложке было название «Rogue Taxidermy» — «Таксидермия-изгой». Он пролистал ее. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая что-то похожее на маленькое сердце.

— Извини, — сказал Боб, — но разве это не просто... жутко?

Лунде усмехнулся.

— Согласен, жутко. Но не просто жутко. Это художественные высказывания. Это истории.

— Но... разве это не влияет на тебя? Столько времени в компании мертвых животных?

Лунде задумался.

— Не знаю. В смысле, шеф-повара делают то же самое. Разница в том, что мы пытаемся вернуть мертвых к жизни. Это то, что можно назвать экзистенциальным вызовом, и это, вероятно, оказывает какое-то влияние. Все эти часы, проведенные в одиночестве, в попытках надеть маску на смерть.

— Кто сделал это? — спросил Боб, указывая на одну из картинок. На ней был орел, сидящий на ветке. Одно крыло держало револьвер, направленный орлу в голову.

— А, это работа Анонима, — сказал Лунде. — То есть, так его или ее знают в кругах таксидермистов. Он выставляет работы в общественных местах, чаще всего ночью, без подписи, и это все, что мы знаем. Этого орла выставили на дереве прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Вызвало немалый переполох, конечно, ведь белоголовый орлан — охраняемый вид.

Снаружи начал накрапывать дождь. Оба посмотрели на улицу. Звуки изменились. Автомобильные шины шипели на мокром асфальте. Шаги по тротуару зазвучали быстрее. Чей-то оживленный разговор оборвался.

— Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, — спросил Боб, — что именно вы обсуждали?

— Ну, всякое разное, — ответил Лунде, ставя книги на полку. — Почему одиночество так мучительно. Ни одна из наших самых базовых физических потребностей не требует присутствия нескольких или даже одного другого человека. Дышать, есть, работать, добывать пищу, одеваться, болеть и выздоравливать, срать, ссать, спать. С точки зрения природы мы вполне способны прожить долгую, полную и совершенно удовлетворительную жизнь в полном одиночестве. Во многих случаях — лучшую жизнь, чем та, которую мы получаем, вступая в союз и добровольно или недобровольно позволяя нашим жизням управляться потребностями других. И все же никто не задается вопросом, является ли финал «Робинзона Крузо», когда его спасают, счастливым концом или нет. Подумай об этом. Он ведь неплохо все организовал на этом острове — какая гарантия, что жизнь, которую он получит, вернувшись к людям, будет такой же хорошей? Он теряет свободу, свои ежедневные купания, территорию, которая всецело принадлежит ему, с безграничным доступом к еде, без рабочих часов, без начальника. И ради чего? Но мы даже не сомневаемся, мы просто принимаем как должное, что готовы отдать все это ради одной единственной вещи: общества других людей.

— Но если нам не нужны другие, почему одиночество так невыносимо?

— А ты как думаешь?

— Биология. Если бы мы все считали, что быть одному — это прекрасно, мы бы не захотели размножаться.

Лунде поднял палец, указывая на стеклянный ящик с бабочками, висящий на стене позади него.

— Некоторые виды встречаются только для размножения.