Она извивалась у меня в руках, как змея, карабкаясь по столешнице, чтобы дотянуться до ножа, а затем схватила его. Маленькая сучка схватила его и, взвизгнув, вонзила мне прямо в руку.

— ПОШЕЛ ТЫ, МОРЕЛЛИ! ПОШЕЛ ТЫ!

Вот когда Илэйн должна была бежать как сумасшедшая и попытаться убраться отсюда к чертовой матери. Она пыталась, правда пыталась. Она попыталась убежать, но я все еще крепко держал ее.

Я улыбался. Ухмылялся. Мне понравилось, в какой ужас она пришла, когда увидела, что я даже не дрогнул. Моя рука была прибита к деревянной стойке, и я даже не выругался.

Илэйн была так потрясена, что побелела, когда я выдернул нож из руки и бросил его обратно на стойку.

— Какого черта?! — прошипела она. — Да что с тобой, блядь, такое? Я только что проткнула твою гребаную руку, Люциан! Ты в своем уме?

Моя ухмылка осталась прежней. Мой смех был таким же злобным, каким она его знала.

Как оказалось, Илэйн Константин была не единственной, кто хранил свои глубокие секреты. Я очень крепко держался за свои собственные.

Глава 15

Илэйн

Все мое тело охватила дрожь, но я не могла пошевелиться, от шока и ужаса наблюдая, как Люциан вытаскивает нож из своей руки. Он не вздрогнул, не пискнул, не выказал ни малейшего признака боли. Я ничего не понимала, просто оцепенела на месте, пока тот оборачивал свою кровоточащую руку полотенцем.

— Я серьезно, Люциан, — сумела прошептать я. — Да что с тобой, блядь, такое не так?

Он все еще ухмылялся.

— Я бы скорее сказал, что со мной все, блядь, так.

Я все еще не понимала этого. Не могла. Кровь уже пропитала полотенце, но ему было наплевать.

— Ты принимаешь какие-то наркотики или что-то в этом роде? Какого черта?

Его глаза были такими же темными, как и всегда, когда он ответил мне.

— У меня врожденная нечувствительность к боли. Что бы ты ни делала, малышка, это не причинит мне боль. Если в твоей хорошенькой головке есть хоть капля здравого смысла, ты сейчас же оставишь все надежды на это и будешь делать все, что тебе скажут.

Я пыталась переварить его слова, но это было трудно. Потому что никогда не слышала, чтобы у кого-то была врожденная невосприимчивость к чему бы то ни было. Я определенно никогда не слышала, чтобы кто-то упоминал об этом, когда говорил о Люциане Морелли, а они бы точно делали это. Люди много говорили бы об этом, если бы знали.

Значит, они не знали, не так ли?

У Люциана Морелли были секреты.

Мои мысли путались, как и мои слова.

— Ничто не причинит тебе боли? Правда? Ничего?

— Ничего.

Это было так странно. Ничего.

Глаза монстра были такими холодными, но при этом был намек на что-то еще, какая-то странная уязвимость в его темноте. Я была права... Люди говорили бы о том, что у Люциана Морелли врожденная нечувствительность к боли, если бы знали.

Никто не знал, что он не чувствует боли.

— Так вот почему ты причиняешь людям столько боли? — спросила его я. — Потому что ты понятия не имеешь, каково это? Может, если бы ты знал, то не был бы таким злобным мудаком по отношению к людям.

— Это не твое гребаное дело, — прорычал он. — Мне не нужно оправдание, чтобы быть злым мудаком по отношению к людям, не пытайся придумать его за меня.

Я прислонилась к стойке.

— Я и не собиралась. Ты не можешь оправдать то, что ты такой садистский придурок с чертовой болезнью.

Мы стояли, уставившись друг на друга, ненавидя друг друга, испытывая любопытство, оба в таком ебанутом состоянии из-за того, что, видимо, оказались в каком-то сюрреалистическом измерении ада Константин-Морелли.

Наверное, мой тон был искренним, когда я заговорила дальше, потому что увидела, как его глаза чуть-чуть посветлели.

— Это у тебя всю жизнь? Они пытались тебя исправить? Они пытались тебя вылечить, верно?

— Нет, — ответил он. — Я не хотел, чтобы меня лечили и исправляли.

— Почему нет? — спросила я.

— Потому что боль — это слабость, Илэйн. Я свободен от нее. Благодаря этому я стал сильнее.

Я не поверила ему. Боль не была слабостью. Боль была правдой и связью с самим собой. Боль была тем, что делало нас сильнее, а не слабее.

— Это у тебя всю жизнь? — снова спросила я.

— Да, — ответил он. — С тех пор как я уже мог царапать коленки и не плакать при этом.

Я могла только представить себе маленького Люциана с кровоточащими ножками, которому не нужно было плакать и звать маму.

— Кто еще знает? — надавила я. — Люди же должны знать, верно?

— Не твое дело, — прорычал он, но я покачала головой.

— Серьезно, Люциан. Ты не можешь сказать, что это не мое дело. Я только что проткнула тебе руку, а ты говоришь, что не почувствовал этого, и теперь пытаешься отвлечь мой интерес от этого безумного факта, говоря «это не твое дело»?

Он выгнул бровь.

— Твой интерес?

Я кивнула.

— Да, интерес. Ты интересный кусок дерьма, Люциан Морелли, даже если я тебя терпеть не могу.