Я знала, что он пытается скрыть смех из-за моих дерзких слов. Иногда я определенно заставляла его смеяться про себя, независимо от того, как сильно тот хотел ненавидеть меня 24 часа в сутки 7 дней в неделю.

— Забудь об этом, — сказал Люциан, нахмурившись. — Поверь мне, ты и так сильно поплатишься за свои действия.

Мне было наплевать на это. Меня больше интересовало странное существо передо мной, чем то, что он собирался со мной сделать.

Врожденная нечувствительность к боли… Интересно, у остальных членов его семьи она тоже была? Вопрос сорвался с моих губ еще до того, как я осознала, что произношу его вслух.

— У кого еще из вас это есть? Никто не говорил о том, что вы такие. Я бы слышала.

Он отошел достаточно далеко, чтобы включить кофемашину, настроение его испортилось.

— Я сказал, это не твое гребаное дело, Илэйн. Закрой свой маленький назойливый ротик.

Я не хотела закрывать рот, мне хотелось знать каждую частичку его секретов. Я снова была похожа на маленькую пронырливую девочку, которая на цыпочках пробирается к чужим тайнам, и мне было любопытно.

— Я слышу, как тикает твой мозг, — сказал он мне. — Забудь об этом. Это мое дело, не касающееся ни Морелли, ни тем более Константин.

Мой мозг точно тикал.

— Значит, другие Морелли не знают? Ты никому не говорил?

Люциан налил мне кофе, и вид у него был раздраженный, но он не был настроен убивать меня, совсем не так, как в тот момент, когда пришел.

Я молча ждала, пока он отхлебывал напиток, гадая, какие еще секреты хранит его тело.

Возможно, мы оба были хранителями тайн. Возможно, между нами было больше общего, чем я когда-либо могла подумать.

Я наблюдала за ним, пытаясь понять. Пыталась представить, каково это — обладать таким совершенным телом, как у него, но при этом не замечать боли. Каково это — наблюдать, как все вокруг тебя кричат, когда им больно, но не иметь ни малейшего представления о том, каково это?

Меня пробрала дрожь, когда я начала осознавать, что это может означать для такого человека, как Люциан… к чему это может привести… к такому естественному садизму… к такой естественной потребности причинять боль людям…

— Так вот почему, да? Вот почему ты такой гребаный псих?

Это его взбесило. Он ткнул в меня пальцем своей окровавленной руки.

— Я же сказал тебе не лезь не в свое гребаное дело, — прорычал он.

Но я не могла. Мое сердце билось слишком быстро, потому что я была права, и знала это. Я была права. Люциан был зациклен на том, чтобы причинять людям боль… и он был… конечно был… он был зациклен на том, чтобы причинять людям боль, потому что не испытывал своей…

— Это делает тебя садистом, не так ли? — надавила я. — Правда, Люциан, это делает тебя чертовым садистом.

— Господи Иисусе, закрой свой рот! — прорычал он себе под нос. — У меня нет времени на твои дурацкие вопросы. Я должен был прикончить тебя в ту же секунду, как только пришел сегодня. Ты просто надоедливая маленькая сучка.

Он пытался убедить в этом себя не меньше, чем меня. Я видела это по его лицу. Я была похожа на сучку с костью, когда подошла поближе к монстру.

— Это делает тебя садистом, — произнесла я вслух. — Ты очарован тем, каково это может быть, и я это понимаю. Действительно понимаю.

Его взгляд заставил меня содрогнуться, когда он снова посмотрел на меня — целая куча слоев, сверкающих сквозь поверхность, как мотылек в темноте с тусклым цветом в своих черных крыльях.

— У тебя будут неприятности из-за того, что ты задаешь мне эти дурацкие вопросы, — предупредил он меня. — Поверь, милая, каждый намек на секрет, который ты услышишь из моих уст, это еще один шаг, который отдаляет тебя от того, чтобы ты вообще выбралась отсюда живой. Подумай хорошенько.

Мое сердце замерло от возможности… что я могу когда-нибудь выбраться отсюда живой. Следовало закрыть рот всеми фибрами своей души, независимо от того, действительно ли мне хотелось выжить в этом месте, но я этого не сделала. Не смогла.

Я была слишком заинтересована в грязных секретах Люциана Морелли, чтобы отступить.

Глава 16

Люциан

Я был самым скрытным человеком на свете, и так было всегда. Мне нравилась сила, которую дает сохранение темноты, глубины и обособленности от всех окружающих. Неравенство в знаниях. Баланс между их слабостями и твоими.

У меня не было слабостей. У меня никогда не было слабостей.

Даже если в детстве какие-то слабости и были, отец быстро избавлял меня от них. Наследник Морелли должен был быть чудовищем абсолютного совершенства.

И все же, несмотря на то что большую часть жизни провел в уединении, какая-то часть меня хотела рассказать Илэйн свою историю. Я хотел увидеть потрясение в ее красивых глазах, когда она услышала бы настоящую историю Люциана Морелли.