— Ой, я не спросила, как тебя… — голос Хэйзел обрывается вскриком, когда она поскальзывается на снегу. Я бросаюсь к ней, забыв про машину, пока она сворачивается калачиком, сжимая левую лодыжку.

Я оказываюсь рядом в мгновение ока. Она хнычет, когда я поднимаю ее на руки. Она кажется такой маленькой в моих объятиях.

— Что случилось? — мой взгляд переходит от слез, навернувшихся на ее ресницы, к сапогам, затем к крошечному ежику, высунувшему голову из ее кармана.

— Я просто повернулась, чтобы сесть в кабину, и мой ботинок, должно быть, зацепился за снег — или за корень, — ее глаза зажмуриваются, зубы стиснуты. — Больно.

— Тш-ш-ш, я знаю, — бормочу я, неся ее к пассажирской двери моего грузовика. Я аккуратно опускаю ее и начинаю разшнуровывать ботинок, но она отмахивается от моих рук.

— Пожалуйста, не надо, — хнычет она, и моя грудь сжимается от этого звука.

— Я знаю, что больно, сладкая булочка, но если я не сниму этот ботинок, я не узнаю степень повреждения. А если появится отек, позже будет сложнее его снять — и это может причинить больше вреда, — на этот раз я двигаюсь медленнее, мои пальцы настолько нежны, насколько могут быть, пока мой медведь исходит яростью внутри.

— Просто… делай, — сквозь стиснутые зубы говорит она, ее пальцы впиваются в кожаное сиденье.

Она резко вдыхает, когда я стаскиваю ботинок и осторожно освобождаю ее ногу от носка. Лодыжка слегка распухла, уже проступает легкий синяк. Я сооружаю импровизированную подушку из брезента с заднего сиденья — того, что использую для укрытия деревьев — и аккуратно укладываю на нее ее ногу.

— А теперь не двигайся и ничего больше не ломай, пока я закреплю твою машину.

Ветер стих, снег падает мягкими, задумчивыми хлопьями, но я чувствую, что это лишь начало бури.

— А елка? — спрашивает она, поворачиваясь на сиденье.

— Она надежно закреплена, так что поедет с нами, — отвечаю я, прежде чем захлопнуть дверь. Эта женщина и ее чертова елка.

Наша женщина и ее елка, ты хотел сказать.

Одним толчком ее машина выкатывается из снега на платформу. Я быстро продеваю стропы через колеса, благодарный, что оставил все оборудование загруженным. Это не идеальная установка, но она доставит ее машину домой в целости.

— Давай выбираться на дорогу.

Я взглядываю на грузовик и вижу, что ее глаза закрыты, лицо искажено болью. Не раздумывая, я снимаю свою фланелевую рубашку, наполняю ее мягким снегом и открываю пассажирскую дверь.

— Что ты… — начинает она, но я приподнимаю ее ногу и оборачиваю распухшую лодыжку фланелью, набитой снегом.

— Лед, компрессия и возвышенное положение помогут снять отек. Через пятнадцать-двадцать минут сними это, чтобы не получить обморожение, — говорю я, наклоняясь, чтобы пристегнуть ее ремень, прежде чем закрыть дверь. Запрыгиваю на водительское сиденье, включаю радио на низкую громкость, мягкая рождественская музыка наполняет кабину, затем выезжаю на трассу.

— Спасибо, — шепчет она, ее пальцы сжимают край свитера.

— Я Бенджамин, — руки расслабляются на руле. Мой медведь теперь спокоен. Доволен.

— Спасибо, Бенджамин.

Я чувствую ее взгляд на себе, но сам не отвожу глаз от дороги.

ГЛАВА 7

Бенджамин

 

Остаток пути проходит в тишине после того, как Хэйзел называет мне свой адрес. Дворники монотонно скребут по стеклу, сражаясь с густым снегом. Когда я наконец заезжаю на ее подъездную дорожку, место выглядит почти заброшенным — темные окна, покосившиеся ставни, линия крыши погребена под белым одеялом.

— Это твой дом? — я приподнимаю бровь, глядя на нее.

— Да, а что? — она мгновенно напрягается, подбородок вздергивается, будто она ждет, что я засмеюсь.

— Ничего, — я заглушаю двигатель, слегка усмехаясь. — Просто проверяю, не принадлежит ли он затворнику-убийце с топором. Мало ли.

Ее губы дергаются, словно она хочет улыбнуться, но отказывает себе.

— Ты очень смешной. Разве не мне следует беспокоиться, ведь это ты подобрал меня на обочине дороги?

Я выхожу, сапоги хрустят по льду, и обхожу машину спереди. Она уже пытается выбраться, один ботинок наполовину расшнурован, решимость написана на лице.

— Куда это ты собралась? — я упираю руку в стойку, преграждая ей путь.

— За своей елкой.

— За своей елкой. С этой лодыжкой? — уголок моего рта дергается.

— Это всего лишь растяжение, — она соскальзывает с сиденья, только чтобы вздрогнуть, как только ступня касается земли.

— Ага, — я не двигаюсь. — Выглядит совершенно здоровой.

— Пожалуйста, отойди. Мне не нужна нянька, — она пытается нырнуть под мою руку, но нога подкашивается. Я ловлю ее, прежде чем она падает, плотно притягивая к груди. Медведь внутри меня вздымается.

Держи ее. Не отпускай.

Мои руки инстинктивно сжимаются, ее тепло проникает в меня, ее запах опускается глубоко в легкие. Слишком много. Слишком опасно.