— Если бы мне не пришлось устанавливать это чертово дерево, я бы вообще не порезался.

Мой взгляд взмывает, чтобы встретить его.

— Тебе и не нужно было меня спасать.

Его челюсть дергается, что-то грубое вспыхивает в его выражении.

— Я не мог оставить тебя одну, замерзшую на той горе.

Последовавшая тишина кажется наэлектризованной, тяжелой от всего невысказанного. Грудь сжимается, пока я аккуратно бинтую его ладонь, а когда заканчиваю, сжимаю его пальцы. Порез уже выглядит меньше, не таким болезненным.

Кто ты, Бенджамин?

— Спасибо. За все, — шепчу я. Голос дрожит, несмотря на все мои попытки сохранить его твердым.

Пока снег снаружи становится все гуще, запирая нас вместе в мерцающем свете огня, я не могу не думать, что, возможно, настоящая опасность сегодня — не моя лодыжка и не буря.

А он.

Он прочищает горло, быстро отступая, будто расстояние между нами сделает момент менее интимным.

— Мне следует вернуться на ферму, пока дороги не замело. Твоя елка установлена. Тебе нужно лишь наполнить подставку водой.

Я выдавливаю улыбку, пытаясь игнорировать внезапную ноющую пустоту в груди.

— Да. И мне нужно украсить ее, — я опускаюсь на колени рядом с картонными коробками, роясь в спутанных гирляндах и украшениях, которые тихо позванивают в тихой комнате.

Он задерживается на мгновение, затем наконец произносит:

— Спокойной ночи, Хэйзел.

Дверь закрывается за ним, и вот так просто тишина кажется острее — более одинокой — чем была за последние месяцы.

Я расхаживаю по кухне, допивая какао просто чтобы занять руки. Без электричества, чтобы включить рождественские песни, я напеваю их себе под нос, пытаясь заполнить пустоту. Голос кажется тонким, как будто поглощенным бурей.

Затем — три отчетливых стука.

Сердце подскакивает к горлу, пока я тороплюсь к двери, задыхаясь. Когда я распахиваю ее, на крыльце стоит Бенджамин, запорошенный снегом и невероятно надежный, будто ему здесь самое место. Он выглядит так, словно шагнул прямиком из одного из тех фильмов Hallmark, на которых я выросла, — только шире, грубее и совершенно реальный.

— Ты вернулся? — слова вырываются, прежде чем я успеваю их поймать.

— Я забыл сказать, как потушить огонь, когда станет достаточно тепло, чтобы ты была в безопасности, пока спишь, — говорит он, голос низкий, глаза скользят мимо меня к мерцающему свету свечей. — Не хотел, чтобы ты проснулась в доме, полном дыма.

— Это очень внимательно с твоей стороны, — бормочу я, взглянув за его спину. Грузовик едва виден с улицы сквозь метель. — Но ты не можешь ехать домой в такую погоду. Ты даже свой грузовик не увидишь.

— Я управлял машиной и в худших условиях, — его тон спокоен, но челюсть напрягается, выдавая его.

— Сомневаюсь. Я тебя-то с трудом различаю, стоящего прямо передо мной.

Его губы дергаются.

— Упрямая.

— Кто бы говорил, — бормочу я — и затем его рука внезапно оказывается рядом, теплые пальцы приподнимают мой подбородок, твердо и уверенно.

Дыхание застревает. Голубые глаза, яркие, как буря, держат мои. И прямо над нами, слегка покачиваясь от сквозняка открытой двери, висит веточка омелы, что я приколола ранее на удачу.

Его взгляд скользит вверх, затем возвращается ко мне.

— Хэйзел… — он шепчет мое имя, словно молитву.

И затем его губы на моих.

Поцелуй яростный, всепоглощающий — тот, от которого поджимаются пальцы ног, а мысли разлетаются. На вкус он как какао и зимний воздух, хвоя и нечто более дикое. Его рука обвивает мою талию, притягивая вплотную, будто пространство между нами невыносимо.

Когда он наконец отрывается, мы оба тяжело дышим, его лоб касается моего.

— Прости, — хрипит он, голос грубый. — Мне не следовало…

— Это омела, — обрываю я, слишком быстро, слишком смущенно. — Традиция. Ничего не значит.

Сердце колотится о ребра от этой лжи, и на долю секунды я вижу, как это ранит его — его лицо напрягается, прежде чем он стирает это выражение.

— Конечно, — тихо соглашается он, отступая обратно в себя. — Традиция.

В словах сквозит грусть, и я мгновенно жалею, что сказала это.

Я лихорадочно пытаюсь все исправить, потирая руки от холода, что внезапно кажется острее. Для пущей убедительности я подпрыгиваю на месте, морщась от пронзающей лодыжку боли.

— Почему бы тебе не зайти? Нет смысла мерзнуть дважды.

Его взгляд опускается на мою лодыжку, затем возвращается к лицу, в раздумьях. Прежде чем я успеваю моргнуть, он подхватывает меня, одна рука под коленями, другая уверенно поддерживает спину.

— Бенджамин…

— Ты мерзнешь, — мягко рычит он, перенося меня через порог, словно какое-то праздничное клише — только пульс бешено стучит, а щеки слишком пылают, чтобы смеяться.

Он аккуратно опускает меня в гнездо из одеял у огня, свет камина озаряет его резкие черты, смягчая их.

— На этот раз сиди смирно.