Он такой высокий, что в нем должно быть как минимум 6 футов 4 дюйма [около 193 см], а может, и все 5 [около 196 см]. Волнистые темные волосы касаются невероятно широких плеч, а мышцы на предплечьях напрягаются, когда он немного меняет положение скрещенных рук. На Тристане все тот же наряд, что и всегда: темно-зеленая, цвета сосновой хвои, рубашка на пуговицах с закатанными до локтей рукавами, расстегнутая у ворота так, чтобы была видна длинная шея и поросль волос на груди, — и темные джинсы. Серые глаза сияют под густыми, неизменно задумчиво сведенными бровями.
— Я был на их концерте, когда они записывали Rumours вживую, — говорит он.
Я улыбаюсь.
— Конечно, был. Просто жил моей мечтой.
— Жизнь была веселой, — говорит он. — Ты не поверишь, как с ума сходила толпа, когда Стиви той ночью пела «Rhiannon».
— «Это песня о ведьме», — цитирую я.
Улыбка Тристана становится шире.
— Ты ездил с ними на гастроли?
Он качает головой.
— Меня нанимали журналы, а не группы. Я ездил с группой только в том случае, если журнал готовил о ней материал. В остальных случаях меня отправляли на концерты по всей стране, и я сам прокладывал свой маршрут.
— Везунчик, — говорю я с легкой завистью. Но, если честно, не знаю, смогла бы я представить себя вдали от Блу и теть так надолго. — Ты, наверное, часто уезжал. Семья не скучала?
— Родители умерли еще до того, как я начал карьеру. Отец, когда я был ребенком, мама, когда мне было двадцать.
Я этого не знала. И теперь думаю, не был ли Тристан таким же одиноким при жизни, каким остается после смерти.
— Мне жаль.
— Это было давно, — отвечает он, и мягкость его выражения, в котором нет ни следа боли, снова напоминает мне, сколько он знает о жизни и смерти. Он — доказательство того, что смерть не всегда означает конец.
— А братья или сестры?
— Я единственный ребенок.
— Не представляю, каково это. Я вылезла из утробы и сразу же намертво прицепилась к Блу, — говорю я.
Он смеется. Глубокий, теплый звук, который я чувствую от самых ступней до груди.
— Вы с сестрой такие милые вместе.
— Это правда.
— И пугающие.
— Тоже правда.
— Ей повезло, что ты рядом, — говорит Тристан.
Его искренность бьет прямо в живот, и внутри меня словно разлетаются бабочки — новое для меня чувство.
— Думаю, от меня у нее больше головной боли, чем чего-либо еще, — смеюсь я, пытаясь отмахнуться. — Типичная младшая сестра.
— Ты совсем не типичная, — отвечает он, и выражение его лица вдруг становится серьезным, почти напряженным. — И она не должна заставлять тебя чувствовать себя ее головной болью.
— Да она безобидная. Я и сама не ангел по отношению к ней.
Я выросла младшей в семье с отсутствующим отцом и вечно занятой матерью. Практически меня воспитывали сестра, которая сама была еще слишком молода, чтобы растить ребенка, и мои тети. Все трое всегда чрезмерно меня опекали, и это, образно говоря, было камнем в моем ботинке столько, сколько я себя помню. Сколько бы я ни доказывала, что вполне способна сама о себе позаботиться и умею быть ответственной, это ничего не меняет.
Так что новый защитный тон Тристана, по идее, должен был бы меня раздражать. Но исходя от него… он ощущается иначе. Это не та опека, которая подразумевает, что я ни на что не способна. Скорее, он считает, что мои способности просто недостаточно ценят. И это приятно.
Начинается следующая композиция на пластинке, и уже на первой ноте фортепиано мы оба вздыхаем и одновременно произносим:
— Обожаю эту песню.
«Songbird». Одна из самых романтичных песен, когда-либо написанных.
Тристан улыбается, отталкивается от стены и одним длинным шагом подходит ко мне. Протягивает руку.
— Потанцуешь со мной?
Я смотрю на его руку и пытаюсь справиться с головокружительным восторгом, который поднимается внутри меня.
— А мы можем?
— Что-нибудь придумаем, — отвечает он с понимающей ухмылкой.
Несмотря на все его вчерашние разговоры о том, как он нервничает рядом со мной, сейчас от этого волнения не осталось ни следа. Он уверен в себе, а свет в его глазах зажигает во мне искры, ничуть не помогая унять беспокойство, мучившее меня весь день. Нет, выражение его лица только все усугубляет.
Я беру его за руку и вздрагиваю от мягкого статического электричества его энергии на коже. Другой рукой он обхватывает меня за талию, устраивая длинные пальцы на пояснице. Я чувствую едва заметное давление, словно он приглашает меня придвинуться ближе, и поддаюсь. Ладонь ложится ему на плечо и остается там, обвивая бесформенную энергию его тела. Я чувствую его — и одновременно не чувствую. Словно прикосновение осталось только в памяти, лишь отпечаток того, что когда-то было прикосновением.
Мы начинаем покачиваться в такт музыке, и я поднимаю взгляд, но встречаю на его лице такое выражение тоски и желания, что мне приходится отвернуться и взять себя в руки. Это выражение, то, как он смотрит на меня, почти невыносимо, когда знаешь, что никогда не сможешь его получить. Я глубоко вдыхаю, чувствуя легкую дрожь, и снова нахожу в себе смелость поднять подбородок.
Взгляд у него напряженный, глаза темные, как грозовые тучи, но уголок губ приподнимается.
— В этот раз я тебя нервирую?