Не успеваю я сделать и двух шагов, как слышу очередной крик — верный признак того, что Василий уже начал вводить сенатору несколько препаратов, чтобы привести его в сознание.
В коридоре царит полумрак, но, едва войдя в главный зал, я сразу нахожу взглядом женщину, которая что-то ожесточенно записывает в блокнот. Рядом с ней стоит чашка, предположительно с кофе. Я смотрю на Томми, и тот едва заметно кивает, подтверждая, что за время моего отсутствия ничего не произошло.
Я медленно приближаюсь к ней, но она, словно почувствовав мое присутствие, резко оборачивается, и в ее глазах мелькает нечто похожее на облегчение. Меня не должно настолько радовать, что она рада меня видеть.
— Прости, что так задержался, — шепчу я ей на ухо, не в силах удержаться от желания быть как можно ближе.
Не знаю, замечает ли она, сколько раз я уже вторгался в ее личное пространство, но ничего не могу с собой поделать. Я понимаю, что должен дать ей больше свободы, что таким поведением не заставлю ее открыться мне, но это сильнее меня.
— Все нормально, — отвечает она. — Я успела разобраться с едой и цветами.
Когда она поворачивает голову, ее губы оказываются всего в нескольких сантиметрах от моих. Ее взгляд скользит от моего рта к глазам, а мне хочется собственными руками вырвать из нее эту настороженность, этот страх, что я могу причинить ей боль.
За последние несколько месяцев я буквально вытянул из Луны все истории о прошлом Роксаны. Теперь я знаю все о ее дерьмовых отношениях. Как эти мужчины могли не ценить ее? Как могли не боготворить каждый день? Как вообще могли ей изменять? Кто, черт возьми, способен сравниться с ней?
— Какие цветы ты выбрала? — спрашиваю я, сглатывая ком в горле, чтобы удержаться и не преодолеть разделяющее нас расстояние.
— Франклинию, — тихо отвечает она, и я смотрю на нее с легким удивлением.
Что, черт возьми, еще за франклиния?
Заметив мое замешательство, она объясняет:
— Это мой любимый цветок. Его очень трудно найти, но у меня есть подруга, которая выращивает его в своем питомнике в Спрингфилде.
Я опускаю голову. Я должен был это знать. Должен был знать, какие цветы она любит, но трудно узнавать такие подробности, когда проводишь гораздо больше времени в тени, чем на свету.
Шум у входа в клуб привлекает мое внимание. Я поворачиваю голову и вижу Джиджи, которая входит вместе с Эверетт, еще одной моей сотрудницей. Обе начали работать здесь пять лет назад, после того как вырвались из лап сербов, которым задолжали деньги.
Хотя им дали средства, чтобы начать новую жизнь, обе предпочли остаться работать здесь, а Джиджи всегда была не против заработать дополнительные чаевые. До вчерашнего дня ничего настолько серьезного не происходило. Конечно, нам встречались шумные пьяницы и политики, разбрасывавшиеся угрозами, когда не получали желаемого, но дальше пустых слов дело никогда не заходило.
Мой взгляд останавливается на шее Джиджи, где до сих пор отчетливо видно ожерелье из синяков, оставленных пальцами сенатора Эшвилла. Наверное, стоит вернуться и закончить то, что я начал тайским ножом, но подозреваю, что Василий и без меня уже держит его на грани смерти.
Я подхожу к Джиджи.
— Тебе нужно несколько дней отдыха? — спрашиваю я.
В ее глазах появляется что-то похожее на уязвимость, когда она отвечает:
— Нет.
Эверетт стоит позади нее, слегка погруженная в свои мысли. Этот случай подорвал их доверие ко мне, и меня это беспокоит. Но больше я ничего не могу сделать, разве что предложить Джиджи в подарок кожу с руки сенатора, хотя сомневаюсь, что она оценит такой жест.
Я чувствую присутствие Роксаны за спиной. Не оборачиваясь, обращаюсь к девушкам:
— Джиджи, Эверетт, хочу познакомить вас с моей будущей женой, Роксаной.
Их глаза невольно расширяются, и я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по моему лицу.
Роксана выходит вперед и протягивает руку.
— Очень приятно. Но, кажется, Дэмиен не совсем ясно выразился. Вы возьмете несколько выходных, потому что получите премию, которую нужно будет потратить, а для этого понадобится время. Скажем, двадцать тысяч долларов. Ведь так, дорогой?
Я медленно поворачиваюсь к ней. Если раньше моя улыбка занимала половину лица, то сейчас я наверняка выгляжу совершенно нелепо, потому что шире улыбнуться уже физически невозможно. От меня не ускользает покровительственная забота в ее голосе, и мою грудь наполняет нечто похожее на гордость от мысли, что, хотя официально мы даже не пара, она уже заботится о моих девушках.
— Разумеется. Все, чего пожелает моя жена, она получит.
— Будущая жена, — твердо поправляет она, но на ее лице появляется лукавая улыбка.
Джиджи смотрит на нас со слегка приоткрытым ртом, а я лишь незаметно киваю ей.
— Спасибо, — шепчет она Роксане, прежде чем они с Эверетт проходят мимо нас.