— Присмотри за Роксаной, пока я с этим разбираюсь.
— Я хочу присутствовать, — произносит Василий, и его голос буквально дрожит от ярости.
Я поворачиваюсь к нему. Его челюсти стиснуты, а кулаки напряжены так, словно вот-вот взорвутся. Ну надо же. Похоже, кое-кто влюбился. Так какого черта он мне ничего не сказал?
Я мог бы настоять, чтобы он остался присматривать за Роксаной, но знаю, что после нашего совместного появления никто не посмеет к ней приблизиться. К тому же в этот час клуб почти пуст.
— Пошли, — только и говорю я.
Вход в подвал находится в нескольких шагах от двери моего кабинета и защищен кодом, который знаем только мы с Василием. Когда мы заходим внутрь, от вони пота я невольно кашляю.
— Какого черта?
— Не моя вина, что он свинья и в прямом, и в переносном смысле, — отвечает Василий.
Посреди комнаты, привязанный к металлическому стулу, сидит сенатор Эшвилл — совершенно голый, весь мокрый от пота и неконтролируемо дрожащий.
— Дэмиен, что означает это возмутительное безобразие? Требую немедленно меня освободить, если не хочешь неприятностей, мальчишка, — заявляет он.
Возможно, ему кажется, что его голос звучит властно, но я слышу лишь бессмысленное бла-бла-бла.
— Вы не можете заявляться в мой дом и начинать мной командовать, мистер Эшвилл. Особенно после того, как надругались над одной из моих сотрудниц, — выплевываю я и наконец замечаю, как в его глазах мелькает страх.
— Ты ведь не говорил, что нельзя быть… грубым, — произносит он дрожащим голосом.
Позади меня Василий буквально излучает ярость и жажду смерти. И хотя я с удовольствием лично расправился бы с сенатором, позволю Василию получить удовольствие от завершения этого наказания.
— Я не должен объяснять вам, что такое личные границы, сенатор, — произношу я. — Но раз у вас с ними явно проблемы, я с радостью помогу вам разобраться.
Лезвие погружается в его кожу, прочерчивая тонкую линию вдоль шеи. Ему повезло, что он сидит неподвижно, вероятно понимая, что я могу задеть крупную артерию. Затем я веду лезвие вниз по туловищу, пока не достигаю пупка. Рана неглубокая. При правильном уходе она заживет, не оставив следа.
— Знаете, что самое удивительное в человеческой анатомии? — спрашиваю я.
Он лишь качает головой, давая мне повод продолжить.
— То, как легко можно обмануть мозг с помощью боли. Например, сейчас ваш разум расслабился, потому что этот порез оказался не таким болезненным, как вы ожидали.
Я не даю ему времени осмыслить мои слова. Василий хватает его за плечи, удерживая неподвижно, пока я снова провожу лезвием по той же линии, на этот раз надавливая чуть сильнее. Теперь, когда эпителиальный барьер нарушен, я режу непосредственно живую ткань и прекрасно знаю, насколько это больно. Просто охренеть как больно.
Крик сенатора вызывает у меня улыбку. Я вытираю лезвие одним из полотенец, которые Василий оставил на стоящем рядом столе. Затем подхожу к ящику с инструментами, достаю тайский нож, идеально подходящий для фигурной резьбы по фруктам и овощам, и начинаю вертеть его между пальцами. Я тоже люблю вырезать узоры. Только предпочитаю работать с кожей.
Глаза сенатора покраснели от полопавшихся сосудов, но перед собой я вижу лишь лицо Джиджи, отчаянно пытавшейся вдохнуть воздух.
Эта женщина пыталась вырваться. Эта женщина, которая находится здесь по собственной воле, под моей защитой. Защитой, оказавшейся недостаточной против монстра, сидящего передо мной.
Знакомое чувство беспомощности вновь разливается по моим венам, потому что это далеко не первый случай, когда я не сумел кого-то защитить.
Сначала Берна. Потом Кас. Луна. Джиджи.
Голоса в моей голове становятся невыносимо громкими.
— Василий, держи его руку неподвижно.
Правой рукой я надежнее фиксирую сенатора на стуле. Прижав его руку к подлокотнику, наклоняюсь ближе и выпускаю на свободу демона, который питается подобными мгновениями. Секрет снятия кожи заключается в силе нажима. Нельзя погружать лезвие слишком глубоко, иначе рискуешь срезать немного больше, чем нужно.
В какой-то момент сенатор теряет сознание от криков и боли, но я не останавливаюсь.
Закончив отделять кожу от первого пальца, перехожу к следующему и продолжаю, пока вся его правая кисть не превращается в сплошную обнаженную плоть. Только тогда я отступаю. Именно этой рукой он душил Джиджи. Именно этой рукой подписал себе смертный приговор.
— Он весь твой, — говорю я Василию, направляясь к раковине, чтобы вымыть руки.
— У тебя на рубашке несколько пятен крови, — замечает он.
Моя рубашка темно-синяя, поэтому пятна почти не видны, но я не хочу, чтобы Роксана хоть как-то соприкасалась с кровью этого мерзавца. Снимаю рубашку, бросаю ее в мусорное ведро и беру одну из чистых черных, которые всегда держу здесь специально для подобных случаев.