– Можешь.
Я вырываю нож из его руки. И его новая попытка отдернуть ее лишь усиливает мое раздражение. Не давая ему опомниться, я хватаю его за мизинец и погружаю лезвие в плоть до самой кости.
Его крики приобретают оперное звучание, а я усмехаюсь.
– Ты расскажешь мне все, Макконнер, – предупреждаю его я. – Назови того, кто тебя нанял, и признай каждую ложь, сказанную с момента твоего появления в этой комнате.
Резким движением я вырываю нож, и Серджио отдергивает руку. Однако на столе остается половина его мизинца. Кровь хлещет из отрубленной фаланги, но мне все равно. Серджио не умрет из-за потери мизинца.
– Ты настоящее чудовище! – кричит он, прижимая раненую конечность к груди, а слезы и пот текут по его распухшему лицу.
– Да.
Я всегда был таким, сколько себя помню.
Я отодвигаю стул, встаю и смотрю на него сверху вниз.
– И тебе не мешало бы помнить об этом, когда будешь отвечать на мои вопросы. Начну с самого простого. – Не выпуская ножа, я кладу руки на стол и наклоняюсь ближе. – Где, черт возьми, Авалон Мэннинг?
Глава 44. Авалон
Мое сердце колотится как сумасшедшее, и я чувствую, как оно медленно, но верно ведет меня к безумию. Пот струится по коже. Я слежу за каждым движением мужчины, пока он пересекает комнату и кладет маску на металлический столик. Затем он присаживается на корточки и снимает сумку, которая до этого висела у него на груди. По грохоту, с которым сумка опускается на стол, можно догадаться, что внутри тяжелые инструменты. Я пытаюсь придумать, что сказать или сделать, но мысли путаются. Единственное, что приходит на ум, – это один вопрос:
Где, черт возьми, Дин?
– Вы считаете себя сильным человеком, мисс Мэннинг? – спрашивает мужчина.
Он отходит от стола, и мое тело пробивает дрожь. Приблизившись ко мне, он опускается на корточки и достает из сапога нож.
– Сильным? – переспрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие. Внутри меня бушует буря, но голос звучит ровно. – Не знаю. Все зависит от того, как вы понимаете это слово.
Разрезав веревки на моих ногах и руках, он убирает нож обратно в ботинок и крепко хватает меня за запястья. Мужчина помогает мне встать на ноги, но, несмотря на его поддержку, я все равно едва не падаю. Когда я начинаю ощущать свободу движений, то тело пронзает боль.
Он пользуется моментом, чтобы подвести меня к стулу и усадить на него. А затем быстрым движением привязывает мои руки к спинке.
– Интересно, – комментирует он, отступая и глядя на меня сверху вниз. – Большинство людей отвечают мне «да» или «нет».
– Я – не большинство людей, – отвечаю я.
Его взгляд скользит по мне, будто в поисках чего-то, о чем я могу только догадываться.
– Хорошо, – продолжает он. – Вы считаете себя трусливым человеком?
На это есть гораздо более простой ответ.
– Нет.
Страх – это чувство беспомощности. Я всегда так считала. Но мужчина не реагирует на мой четкий ответ, хотя вопрос кажется странным. Он отходит к металлическому столу, опирается на него и скрещивает сильные руки на груди. Он похож на парня с немецкого плаката. Светлые волосы, голубые глаза, четко очерченная челюсть с несколькими шрамами.
Я не уступаю его взгляду, когда он смотрит на меня, сохраняя зрительный контакт. Я смотрю на него в ответ, молча бросая ему вызов.
– Ты знаешь, кто я такой? – спрашивает он.
– Если бы я знала, кто ты, думаешь, я бы сюда пришла? – фыркаю я.
– Отвечай на вопрос!
– Нет, придурок. Я не знаю, кто ты такой, и не знаю, какого хрена тебе нужно.
Первое – правда. Я не знаю, кто он. Второе – ложь. Я знаю, чего он хочет, и понимаю, почему я здесь. И мне ясно, почему он снял маску: он не собирается отпускать меня живой.
– Мы закончили играть в «20 вопросов»?
Он мерзко усмехается, и от этого звука мне становится не по себе, а по спине бегут мурашки.
– Еще один вопрос, Авалон.
Меня бесит, как он произносит мое имя. Меня раздражает его голос. Ненавижу это ощущение бессилия, когда сижу на стуле и жду его вердикта.
Если бы я закрыла глаза и по-настоящему прислушалась к его тихому, вибрирующему смешку, то сначала он мог бы показаться мне совершенно нормальным. Если бы я не смотрела прямо на него и не знала о пыточных инструментах, которые он, вероятно, хранит в своей сумке, то, возможно я могла бы ошибочно принять его за обычного человека.
Но, несмотря на отсутствие явных признаков угрозы, пустой комнаты и сложившейся ситуации, я все равно понимала, что он не так прост. В его голосе и взгляде есть нечто более глубокое, что заставляет даже самого невнимательного человека обратить на него внимание.