Остальные бросаются ей на помощь, но она отмахивается и поднимается сама. Проводит ладонями по платью, словно стряхивая грязь. Подносит большой палец ко рту и вытирает нижнюю губу, размазывая кровь, после чего подходит ко мне. Остановившись напротив, улыбается и поднимает руку. В животе вспыхивает сильнейшая боль, какую мне доводилось испытывать: нестерпимая и пульсирующая. По залу Высшего совета разносятся крики, и я понимаю, что кричу сама. Словно она засунула руки мне в живот, сжимает и выкручивает все внутренности.
— Тебе не помешает запомнить, что ты не так могущественна, как тебе кажется, — произносит она.
Я ничего не отвечаю.
Не могу.
Перед глазами всё расплывается. Я почти перестаю её видеть.
Боль становится ещё сильнее.
Потом слышу, как кто-то просит её остановиться. Но она не останавливается. Продолжает сжимать мои внутренности, пока боль не становится невыносимой и я наконец не теряю сознание.
Очнувшись, я первым делом хватаюсь за шею и обнаруживаю, что ошейник по-прежнему на мне, а запястья всё ещё скованы. Медленно опускаю руки к животу. Боль была ужасной, временами невыносимой. Но я всё ещё дышу, и хотя остался лёгкий дискомфорт, теперь уже не так плохо.
— Хорошо, ты очнулась. — Несколько раз моргаю и поворачиваюсь на голос. Хайнес Грей сидит в кресле на другом конце комнаты. По крайней мере, я не в камере. Здесь есть кровать, и мы явно не под землёй: в окна льётся солнечный свет.
— Клинок. Где он? — требует она.
Я молча смотрю на неё. Она должна знать, где он. В конце концов, после вторжения в моё сознание ей известно всё, что знаю я. Крови на губах уже нет, раны почти зажили, но маленькая ссадина всё ещё заметна. Эта крошечная победа заставляет меня ухмыльнуться.
— Хочешь повторить то, что случилось совсем недавно? Я с удовольствием начну вырывать тебе внутренние органы, чтобы получить желаемое. — Она злобно улыбается, и я вижу, как сильно ей нужен клинок. Даже если бы я знала, где он, ни за что бы не отдала. Но почему он так ей нужен? Неужели мать спрятала в нём что-то, о чём я не знаю?
— Можешь облегчить себе жизнь или усложнить. Твой выбор.
— Мой выбор? — фыркаю я, качая головой. — Мой выбор? Серьёзно? — Поднимаю скованные руки. — Это не мой выбор.
— Следовало подумать об этом раньше и послушаться нас. Особый дар не ставит тебя выше остальных, даже если ты сама так считаешь.
Я поднимаюсь, сверля её взглядом.
— Вы побывали у меня в голове и всё равно ничего обо мне не знаете. — Я смеюсь, а она презрительно кривит губы. — Вы покопались в моих мыслях и решили, будто я считаю себя особенной? По-моему, вы просто приписываете мне собственные мысли о себе, — огрызаюсь я.
Она резко вскакивает. Кресло с громким скрежетом отодвигается и опрокидывается на пол. Ведьма подходит и с силой бьёт меня по щеке. Во рту появляется металлический привкус крови, но я подавляю боль, вновь поворачиваюсь к ней и смотрю прямо в глаза.
— И это всё, на что вы способны? Уверена, я врезала вам куда сильнее, чем эта жалкая пощёчина, — насмехаюсь я.
Ведьма отступает, поднимает руку и щёлкает пальцами. В тот же миг что-то внутри меня резко дёргается, и из горла вырывается дикий, обжигающий крик, прежде чем я успеваю его сдержать. Я падаю на кровать и вцепляюсь в матрас, словно только он не даёт мне рухнуть окончательно. Грудь сдавливает, рёбра ноют. Каждый выдох вырывается дрожащим, коротким и неровным, словно я захлёбываюсь собственным дыханием.
Лицо покрывается холодным потом. Капли стекают в глаза, и комната расплывается. Руки и ноги наливаются свинцом. Живот скручивает, меня одновременно бросает в жар и холод. Паника сжимает грудь, стискивает сердце так, что даже думать больно. Я уже почти не различаю, где заканчивается боль и начинаюсь я. Пальцы впиваются в простыни, костяшки белеют: отчаянно ищу хоть что-то прочное, за что можно удержаться, пока всё тело содрогается.
Её голубые глаза, спокойные и внимательные, встречаются с моими. Тяжесть этого взгляда давит сильнее любого удара.
— Ты научишься, — говорит она ровно и буднично, словно каждый мой крик и каждая судорога — часть урока. От мысли о том, что она может сделать дальше, голова идёт кругом. Лёгким всё ещё не хватает воздуха, рёбра горят от усилий, а тело дрожит от изнеможения и страха.
Даже когда она отходит, внутри остаётся мучительное ощущение пустоты, отдающееся в каждом нерве, в каждом сухожилии. Колени вот-вот подогнутся, руки трясутся, пока я цепляюсь за кровать, и всё же… я дышу. Всё же… я жива. И под этим мучительным, сотрясающим меня страхом шевелится нечто тёмное.
Если мне когда-нибудь удастся вернуть материнский клинок, я пущу его в ход против неё раньше, чем она снова ко мне прикоснётся.
Оглядываю себя: ни следов, ни крови. И всё же знаю, что чего-то не хватает. Чувствую это.
Обессиленно опускаюсь на кровать, сворачиваюсь клубком, подношу руки к лицу и даю волю слезам.
Если я верну клинок, ей его ни за что не получить.

Меня держат в комнате несколько дней.