Я вытаскиваю из пластиковых пакетов скрюченное обезглавленное тело, за которым следуют отрезанные голова и яички.
Пот выступает у меня на лбу, адреналин нагревает меня изнутри, почти душит под маской. У меня начинает кружиться голова, но всё, что я чувствую, — это чистое удовольствие. Почти так же, как если бы каждый раз умирать в водовороте пугающих, восхитительных ощущений.
Я укладываю его обнажённый труп в сидячее положение на траве, прислоняя спиной к стволу дерева, затем пробую разные углы для его головы и яиц между окровавленных ног, играя с его трупом, как с куклой. Как будто я художник, созерцающий изгибы и углы своей мраморной статуи.
Ему нужно быть совершенным.
Бросив последний взгляд на его тело, теперь безупречно сложенное, я вспоминаю всё, проверяя любую мельчайшую деталь, которую я могу оставить позади.
Тихо напевая мелодию «Танца смерти» Сен-Санса, я наклоняюсь ближе к его отрубленной голове, его пустые глазницы смотрят в пустоту, рот приоткрыт в вечном беззвучном крике, и я бормочу:
— Несовершенство в совершенстве — это сумасшедший баланс в твоём собственном разуме. Правильно, мудак?
Смеясь, я возвращаюсь к взятой напрокат машине.
Глава 11
Эбигейл
Сбежать?
Спокойно потягивая ванильный чай, который сладкой лаской стекает по моему горлу, я смотрю на замысловатые линии красного ковра под моими ногами. Неразличимая болтовня, доносящаяся из телевизора передо мной, создаёт жужжащий фоновый шум, пока мой разум прокручивает в голове то, что произошло с Деоном два дня назад.
Выйдя из изолятора, я побежала в техническое помещение на противоположной стороне больницы. Охранник был уволен несколько недель назад, и пока никого не наняли на его замену, так что наблюдения за системой безопасности в режиме реального времени нет. К счастью.
Наблюдение за тем, как я дрожу и кричу от удовольствия, потрясло меня, как землетрясение. Даже сейчас ненависть будоражит мою кровь, заставляя мою кожу краснеть, а ярость проникает в мои внутренности, как яд.
Деон играл со мной, насильно лишая меня удовольствия. Он манипулировал мной и внушил мне внутренний страх потерять работу. Но я злюсь и на себя тоже. За то, что сдалась. За то, что позволила ему так легко контролировать меня и проникать под мою кожу, в мою кровь и в мой разум. За то, что испытывала к нему такое сильное, безумное желание.
Мои мысли темнеют, в них роятся идеи о том, как заставить его пожалеть о своих поступках. Если он думает, что сможет снова использовать меня, то он очень ошибается. Я покажу ему, что значит, когда тобой играют.
Восторженный голос с дивана рядом со мной вырывает меня из задумчивости.
— Дорогая, ты не представляешь, как я рада твоему визиту! Я тебя не ждала, но мы всегда рады, когда ты заглядываешь, даже так неожиданно!
Я тоже этого не ожидала. Повинуясь импульсу, я взяла на работе двухдневный отпуск по болезни, побросала кое-какую одежду в сумку и приехала к маме.
Мне нужно было сбежать из больницы, из своей жизни, от Деона. Я не могу ясно мыслить, когда я с ним. Я не могу сохранить свой профессионализм или оценить его психику должным образом. Он — китайская шкатулка, такой великолепной работы, что её невозможно открыть.
Итак, теперь я в отъезде, восстанавливаю то немногое, что у меня осталось, в надежде быть готовой снова встретиться с ним лицом к лицу, когда вернусь.
Итан писал мне уже три раза, интересуясь, не сбежала ли я после нашей ночи вместе. Однако для меня его имя на моём экране — всего лишь постыдное напоминание о моей собственной слабости. Я изменила ему с другим мужчиной, которого я даже не знаю. Каким грёбаным монстром я стала? Куда подевалась моя мораль? В конце концов, я успокоила его, сказав, что нуждаюсь во мне, хотя и не знаю, насколько убедительно я это сделала.
— Ну, для меня это был шанс сбежать, и поскольку я не буду свободна на Рождество, я подумала, что воспользуюсь этой возможностью, — говорю я со слабой улыбкой, делая ещё один глоток чая.
— О, любовь моя, ты же знаешь, что можешь приехать, когда захочешь, даже так внезапно. Я всегда предпочитаю получать уведомления по крайней мере за несколько дней, но я не жалуюсь. — Она радостно улыбается, затем спрашивает: — Итак, дорогая, как продвигается работа? Как поживает этот новый пациент?
Моя спина напрягается, а улыбка исчезает. Брови моей матери хмурятся от моей внезапной смены настроения, но я прерываю её, прежде чем она успеет засыпать меня паническими вопросами.
— Сложно, мам. Он очень трудный человек. Я думаю, что он пережил сильную травму в детстве, но он ещё не открылся мне.
Образы вспыхивают в моей голове. Я не могу рассказать ей, как он трахал меня пальцами до самого мощного оргазма в моей жизни. Я также не показываю, что не могу перестать думать о нём ни на одну грёбаную минуту и что я одержима им, как он и обещал.
Она нервно поправляет свои каштановые волосы до плеч.