Я практически не спала, пытаясь и днем и ночью лечить Беса всеми известными мне подручными средствами: регулярно проветривала хижину, поила отварами из цветков монарды и листьев мяты, что варила на небольшом костре в густой растительности за хижиной, чтобы дым не привлек зараженных. К счастью, на кухне еще были спички.
В первые дни ничего не помогало. Температура тела Беса держалась на критической отметке и не снижалась. Вдобавок к этому днем на улице стояла жара под девяносто градусов, и хижина превращалась в сауну. У меня уже отваливались руки от бесконечных обмахивания и обтирания его тела влажной тканью.
Я уже не испытывала жуткий дискомфорт от наготы Беса. В то первое утро болезни, когда я сняла с него всю одежду, вид его непривлекательного костлявого тела, усыпанного выпуклыми родинками, надолго выбил меня из колеи. Черные бляшки выглядывали даже из черного куста в паху. Непонятно, как я собиралась работать медсестрой, если меня смущали и отталкивали подобные вещи. Раньше не приходилось задумываться о собственной брезгливости.
Тогда мне не хотелось прикасаться к нему, поэтому пришлось через силу заставить себя обтереть его сложенной в несколько раз тряпкой, и даже так я прощупывала его торчащие кости. Что уж говорить о нынешнем состоянии. Я не понимала, где в его торсе размещались органы.
Вскоре обтирание превратилось в рутину. Как и прерывистый сон на краю дивана с непременно заброшенной рукой на грудь Беса, чтобы даже во сне следить за его дыханием. Стоило мне провалиться в короткое забытье, как мне сразу же начинал сниться мой дом: теплое осеннее утро, солнечные лучи через пыльное окно наискось падают в мою комнату, образуя мягкие тени на паркете; багряные клены шелестят на ветру, с кухни доносится ванильный запах теста… Надин тихо приоткрывает дверь в комнату, чтобы проверить, проснулась ли я, а когда замечает мои открытые глаза, расплывается в широкой улыбке и зовет завтракать…
Каждый раз я просыпалась с мокрым лицом.
День на двенадцатый, а может, на шестнадцатый — я уже потерялась во времени, — мне начало казаться, что температура у Беса снижается. Впрочем, я не сильно доверяла себе в этом вопросе, потому что могла внушать себе это, лишь бы не свихнуться от отчаяния.
Он по-прежнему был сильно горячим и так ничего и не ел. Я понимала, что совсем скоро он умрет от голода, а не от подкосившей его болезни, хоть я и варила ему ягоды, перетирала их в пюре и насильно заталкивала в рот вместе с кашами. Иногда его рвало, иногда нет, поэтому я продолжала это делать, не зная, усваивается ли хоть что-то в этом еле работающем организме.
В один из дней я так устала мыть его густую бороду от рвоты и фиолетового пюре, что с психу схватила нож и беспощадно обкромсала его растительность. Он стал выглядеть еще хуже: плешивый, грязный, обезвоженный… Мне стало так его жаль, что я горько расплакалась, не сдерживаясь — выла, как ненормальная, срываясь на визг. Бес даже бровью не пошевелил из-за моей истерики. Продолжал неподвижно лежать, как покойник, только грудная клетка медленно поднималась, свидетельствуя о его жизнеспособности. Мне стало так не по себе от вида его бледных сухих губ, что я схватила со стола крупную ягоду, раздавила и намазала их фиолетовым соком, а остатки растерла по щекам. «Так-то лучше», — икнула я и стала повторять этот трюк день за днем… как и молитву.
В самом начале, когда Бес только заболел, я уже пробовала молиться, но потом подумала: «А к кому я вообще взываю? У кого выпрашиваю выздоровление друга? Ведь Бога нет… а если и есть, то он давно отвернулся от меня. Еще в тот день, когда позволил случиться самому страшному с Ру, когда позволил Надин заболеть, когда позволил матери покончить с собой, когда позволил Лиаму умереть».
Теперь, сжимая в ладонях медальон, я мысленно произносила слова, похожие на молитву, но молитвой не являвшиеся. Они были обращены к духу единственной кровной родственницы, которую я знала и чье лицо почему-то никак не могла представить, будто оно стерлось из памяти: «Пожалуйста, мам, если ты слышишь меня, помоги ему! Пожалуйста, пусть он останется жив!»
Дни сливались друг с другом, превращаясь в одну сплошную вязкую субстанцию, как моя каша в тарелке. Помешивая ее, я не понимала, за окном уже июль или все еще июнь…
В голову лезли мысли: почему нас никто не ищет, ведь уже в первые дни стало понятно, что до Айронхолда мы не добрались, а в Слоун не вернулись… Неужели мы никому не нужны? Может, все решили, что мы умерли в сгоревшей машине? Или что нас обратили зараженные? Как там Надин? Она держится? Или сходит с ума от горя, узнав о моей кончине? Вдруг она бросила пить таблетки?.. Если так, то ради чего это все? Если последний член моей семьи опустил руки, может, мне тоже стоит? Зачем я пытаюсь спасти наши жалкие, ненужные жизни? Зачем?..