Все мое существование свелось к намерению пережить первые полгода обучения, после чего попасть в отряд к опытному командиру, чтобы до конца своих дней проводить зачистку территорий вокруг города и получать за это сносную зарплату, на которую я смогу покупать лекарства Надин.
Неплохое будущее, особенно, если сравнивать с трудовым лагерем или электрическим стулом.
Так каждый мой день стал похож на предыдущий: занятия, пробежки, приемы пищи, вечерние шахматы с Бесом — я откопала неплохо сохранившуюся доску с фигурами в библиотеке. В конце я зависала на складе: сначала одна, потом с Энтони.
Пока его не было, я доставала чистый лист и рисовала навязчивый образ: разноцветные глаза. Сначала голубой, затем карий, потом сминала влажную бумагу, запихивая на дно корзины, и начинала заново: голубой, карий, вместе, по отдельности… Голубой, карий…
Это сводило меня с ума, но отсутствие рисования сводило с ума еще больше. Я выбирала меньшее из зол, отчетливо осознавая, что скатываюсь в помешательство.
Я не влюбилась. Конечно, нет. Я даже не знала, как его зовут, и специально не узнавала. Стоило кому-то рядом начать разговор об элитном отряде, я намеренно переставала слушать. Мне нельзя было узнавать его имя.
Я неустанно внушала себе, что необычные глаза привлекли меня исключительно с художественной точки зрения. Я делала это прямо сейчас, набирая на кисть карамельный оттенок.
Дверь вдалеке скрипнула. Кисть оказалась вмиг отброшенной в сторону. Лист — смятым и брошенным в мусорную корзину. Секунда — и в руке уже находилась шкатулка.
Наступало наше совместное время с Энтони, когда я читала или реставрировала очередную шкатулку, а он ковырялся в своих изобретениях.
Энтони регулярно приносил мне что-нибудь вкусное: то яблоко, то мармелад. На днях мы даже прикончили с ним целую банку арахисовой пасты, после чего меня тошнило всю ночь.
Сегодня он принес лучшее, что придумало человечество — шоколад! У меня от счастья зашлось сердце, когда Энтони без слов разделил большую плитку на две части и положил передо мной внушительный кусок вместе с оберткой.
Стараясь не вести себя, как дикое животное, я аккуратно отломила один квадратик и положила в рот. Шоколад таял на языке, рассыпаясь маленькими искорками удовольствия. Я не удержалась и зажмурила глаза от наслаждения, а когда открыла, поняла, что Энтони на меня уставился.
— Знал бы, что ты так просияешь от шоколада, принес бы раньше.
— Я ужасно люблю его!
— Уже понял, — хохотнул он в ответ и спустил очки со лба на переносицу, утыкаясь в маленькую микросхему.
Съев еще две дольки, я завернула остатки в упаковку и положила в карман. Энтони поднял глаза и нахмурился.
Я застыла.
— Ты же не против, если я заберу остатки? Хочу угостить друзей.
— Это твоя часть, распоряжайся ей, как хочешь, — вдруг замахал руками он, будто в попытке оправдаться.
Я начала шлифовать черную шкатулку, пока Энтони вставлял микросхему в какой-то пластиковый корпус и говорил себе под нос:
— Ты напоминаешь мне мою маму.
— Что… Почему?
— Она поступала так же. Тоже была очень щедрой.
Я обратила внимание на прошедшее время в его словах, но не стала лезть в душу. Вместо этого улыбнулась и сказала:
— Получается, ты весь в маму. Тоже подкармливаешь меня.
— Да, это у меня от нее, — с теплотой в голосе согласился он, застыл и посмотрел сквозь пластиковый корпус, будто окунаясь в свои воспоминания.
Потом Энтони моргнул и продолжил закручивать болтики.
— Когда мне было лет восемь, я играл во дворе дома и услышал, как мама попросила у нашей соседки немного соли. Эта женщина потеряла мужа на гидроэлектростанции и одна воспитывала годовалую девочку. Я тогда спросил у мамы: «Зачем ты просишь у нее соль, у нас ведь дома есть?» Мне показалось это таким нелепым — в Ватерфолле соли навалом, ее выдают бесплатно в любом магазине. А мама тогда ответила: «Она малообеспеченная и часто просит у нас взаймы. Я попросила у нее что-то небольшое, чтобы не обременять ее и в то же время дать ей почувствовать, что она нам тоже помогает. Так ей будет легче обратиться к нам и попросить все что нужно». — Энтони сглотнул, продолжая орудовать отверткой. — Мама считала, что настоящая помощь — когда ты не ставишь человека ниже себя и не позволяешь ему чувствовать себя обязанным или слабым.
Кисть замерла в моих руках.
— Твоя мама чудесная женщина, — голос охрип, пальцы задрожали, обхватывая ручку покрепче и промывая ворс в воде.
— Была. Да.
Я подняла голову и встретилась с теплым взглядом.
— Она работала инженером на водонасосной станции, и, когда произошла авария на самой большой дамбе, ликвидировала ее последствия ценой своей жизни, — Энтони снял очки и потер глаза. — Если бы не она, весь Ватерфолл остался бы без воды и электричества на несколько месяцев. И другие города тоже.
У меня сжалось сердце.
— Когда это случилось?
— Семь лет назад, мне было тринадцать.