Мы были здесь уже полтора часа, в месте, где пахло пылью, деревом и немного растворителем, почти как в лесной хижине. Впервые за несколько недель тревога внутри скрутилась в клубок, как буйный кот, который наигрался и прилег отдохнуть, спрятав когти в пушистых лапах. Я чувствовала его вес в зоне солнечного сплетения, но это было ничто по сравнению с тем, как он мучил меня ранее.
Спустя час я закончила выводить последние штрихи узора и положила шкатулку на бумагу для просыхания.
— Готово.
Энтони дернулся, будто забыл, что я здесь, отложил какие-то металлические трубки в сторону, пододвинул лист к себе и покрутил его в разные стороны, тщательно разглядывая.
Я затаила дыхание, ожидая оценки. Сняв очки и откинувшись на спинку стула, он перевел внимание на меня.
— Безупречная работа, — едва не присвистнув, отметил Энтони. Я и сама была откровенно удивлена тем, как хорошо получилось. — Сможешь расписать так остальные?
Я открыла рот, но не успела сказать:
— Не за бесплатно, конечно. Проси, что хочешь.
Если бы он знал, как я обрадовалась возможности занять руки, не вязнув в тревожных мыслях… Но отказываться от вознаграждения не стала.
— Не знаю, что у тебя попросить.
— Давай я буду должен тебе услугу.
— Договорились, — кивнула я. Такой вариант мне подходил.
Энтони открыл ящик стола и вытащил оттуда черную коробку. Внутри оказалось несколько шкатулок разных размеров и форм.
— Вот, — он вытащил рояль, который я дала ему этим утром. — Обновишь «Лианет»?
Я скривилась, до сих пор забавляясь его странной привычкой называть шкатулки женскими именами, но все же забрала рояль и открыла банку с белой краской.
— Не устала?
— Нет.
— Я собираюсь уходить.
— Хорошо, — я не поднимала головы, пока он собирал свое барахло.
— Только не трогай здесь ничего, ладно?
Я кивнула и осталась одна, закончив с роялем глубоко за полночь: вымыла кисти, встала и потянулась до хруста в позвоночнике. Боль в мышцах, которая уже стала частью моего существования, почти не напрягала.
Собирая краски в коробку, я наткнулась на баночку с надписью «Церулеум». Только с третьего раза крышка поддалась, и предо мной предстал редкий небесно-голубой цвет с зеленоватым отливом. Краска пошла трещинами. Я залила ее растворителем, перемешивая обратным концом кисти до легкой мягкости, достала из папки лист и нарисовала голубой круг, растягивая цвет от краев к центру, от насыщенного к светлому. Набрав краску практически сухой кистью, я провела несколько линий, которые, как лучи, расходились в стороны.
В коробке нашлась «сажа газовая». Почти не моргая, дрожащей рукой я нарисовала ей черный диск, оставив несколько белых пятен. Затем обрамила голубой круг двумя дугами с темными всполохами сверху и снизу. Взяв «кадмий красный», я села за стол и резкими мазками вывела ломаные линии молнии.
Все происходило, будто в дурмане. Руки действовали сами по себе. Я снова встала и посмотрела сверху на получившийся рисунок. Влажная краска поблескивала в свете лампы, делая изображение глаза живым. Пульс застучал в висках.
Осознав, что именно мои предательские руки изобразили, я сделала шаг назад, а потом ринулась к столу, смяла рисунок и швырнула его в корзину.
Через пару секунд корзина стояла посреди стола, а мокрый комок лежал рядом. Я расправила его: растекающаяся краска залегла в темные морщины бумаги.
Снова скомкала лист, зарыла его под слоями мусора и со злостью толкнула корзину в темноту, под стол. Начав ходить туда-сюда, я оттягивала пальцами корни волос.
— Нет, нет, нет… Только не это…
Сев на корточки, я уткнулась лбом в колени.
Я знала, как это начинается. Я знала, что за этим последует.
— Больше не притронусь к вам! — рявкнула я банкам на столе. — Идите в задницу! Ясно?
Нужно срочно переключить внимание.
Сделав дыхательные упражнения с закрытыми глазами, я встала с корточек и начала искать коробку с новыми одеялами и подушками. Спустя двадцать минут два одеяла уже лежали на полу. Я устроилась на боку и укрылась третьим одеялом до самого подбородка.
Веки сомкнулись. Голубой глаз со шрамом, как вспышка, возник в воображении. Я распахнула глаза и перевернулась на спину, прижимая потную ледяную ладонь ко лбу. Запястье нещадно зудело, но пальцы не притронулись к нему. Желания возвращать дурную привычку не было. Глядя в полумрак перед собой, с каждым взмахом ресниц я видела образ-образ-образ: карий глаз, голубой глаз... Карий. Голубой. С тяжелым выдохом я легла на живот и уткнулась лицом в подушку.
— Уйди…
Плотный материал поглотил мой молящий голос. Я перевернулась на спину, расстегнула рашгард и вытащила медальон наружу. Горячий металл в пальцах помог успокоиться. Я закрыла глаза, уносясь мыслями куда угодно, лишь бы не к разноцветным радужкам.