Кондратьич с натугой потянул толстую железную дверь, и мы ступили через порог. За дверью оказался просторный зал с кирпичными стенами, выкрашенными белой краской, залитый ярким неживым светом и ледяным холодом. Посередине располагался широкий прозекторский стол под хирургической лампой, а слева и справа аккуратными рядами по пять стояли десять высоких носилок, покрытых синими пластиковыми простынями, из-под которых торчали босые ноги с бирками на больших пальцах: две пары нежных женских стоп с темным и ярким лаком, суровые заскорузлые ступни, прошедшие непростой жизненный путь, здоровенные ножищи с желтыми кривыми ногтями и белые маленькие детские ножки. От вида последних невольно заныло в груди. Моя Света, в зеленом халате, маске и колпачке, стояла рядом со столом, как отличница в ожидании педагога.
– Прислуга понадобится? – саркастически осведомился Кондратьич. – Инструменты подать, поднести?
– Нет, – спокойно отозвалась Алина, – просто покажите, где тут можно переодеться.
Мы договорились, что я отправлюсь к себе в отдел, а Алина, когда закончит, приедет ко мне, если будет что рассказать.
Я оставил Алину в компании Кондратьича, Светы и трупов и уехал. Рядом с отделом, на Девятой улице, располагалась аптека, и я купил там плоскую бутылку дешевого виски и карамельный батончик.
В небольшом общем кабинете отдела уголовного розыска меня встретила Ингрид: она сидела у себя за столом расстегнув куртку, под которой белоснежную футболку туго натягивала упругая грудь, положив на стол длинные ноги в тяжелых ботинках и глядя в смартфон. Форменную кепку она сняла, и светлые волосы, сбившиеся кое-как, падали ей на плечи.
– Какие новости в мире? – спросил я.
– Ничего нового, одна скука, – отозвалась Ингрид. – Стабильность.
– Про нас что-нибудь пишут?
Ингрид покачала головой:
– Только с утра в двух словах про «трагически погиб вместе с семьей», и все, а о бане вообще ни слова.
– Наш у себя?
– Куда же он денется.
Леонидыч сидел в своем маленьком кабинете, окутанный синеватыми клубами табачного дыма, вросший в кресло, как тролль в скалу. Бутылку коньяку он по привычке успел убрать со стола на пол, когда услышал стук в дверь, но я точно знал, что она вернется на стол, едва я выйду. Рядом со стаканом ощетинилась окурками исполинская пепельница; в углу мерцал экран квадратного телевизора, ровесника моего «Гранд Чероки», где блондинка в ярко-синем костюме, ведущая нашего местного телеканала, рассказывала о том, какие новые перспективы откроет для Острова визит делегации потенциальных инвесторов.
– Ну, как там наши дела? – прогудел Леонидыч, впрочем, без особого интереса.
У него вышла выслуга восемь лет назад, и тут он работал уже на пенсии, пусть даже работой пребывание в кабинете с сигаретами и коньяком назвать можно было с определенными допущениями. Наверное, у него тоже были какие-то свои особые причины приехать на Остров и сидеть тут в ожидании скорого апоплексического удара. Имелись такие причины и у меня, вот только я после выслуги лет, которая наступит через два года, не собирался тут оставаться ни дня.
Я коротко рассказал Леонидычу, как наши дела. Тот рассеянно слушал, кряхтел, а потом сказал:
– Бадри жалко, хороший мужик был. Ты там присмотри, чтобы в Демидовке без него все как-то обошлось… Да и в городе, знаешь ли, неспокойно. Люди напуганы.
– Непременно присмотрю, – заверил я и вышел.
За окнами кабинета сгущались ранние осенние сумерки. Тяжелые, набрякшие темной влагой кроны деревьев поблескивали в свете уличных фонарей. Мне был виден козырек над входом, узкий тротуар и часть улицы. Какой-то человек в длинном пальто и с зонтом медленно прогуливался вдоль противоположного дома. Проехал автобус, похожий на ярко освещенный аквариум. Я с хрустом скрутил пробку с горлышка бутылки, сделал большой глоток и стал размыш-лять.
В том, что стрельба в бане и предельно жестокое убийство семьи главы сельского поселения не имеют никакого отношения к мелким преступным махинациям вокруг рыбной ловли или микроскопическим партиям того, что нельзя называть, у меня не было никаких сомнений. Я слишком хорошо знал, какие суммы там крутятся и что представляют собой фигуранты, например, ныне покойный Бадри Константинович Елисабедашвили, он же Бадри Седой, который два раза в месяц аккуратно передавал мне конверт, содержимое которого я делил пополам с Леонидычем. Не то чтобы мы в этом сильно нуждались – зарплаты на Острове, как я уже говорил, у всех были более чем приличные, и сотрудники не являлись исключением, – но существуют традиции, и не нам их нарушать. Общую сумму, которая за один раз набиралась в конвертах от Полины из «Малинки», от ребят из артели в Демидовке и от бармена Гоши, барыжащего немаркированным алкоголем и тем, что нельзя называть, в «Последнем причале», можно было при известной сноровке пропить за вечер, поэтому я ни при каких обстоятельствах представить не мог, что какие-то терки вокруг столь скромной теневой экономики способны привести к настолько чудовищным последствиям.