Его контроль ослаб еще больше. Изогнутые рога, как горящий металл, проросли из его кудрей, а из спины вырвались крылья, черные как полночь, каждое перо с золотой окантовкой. Мышцы под моими руками стали мощнее, пока он сдавался тому, что жило внутри него. Его толчки стали глубже, более первобытными, вырывая из моего горла звуки, о существовании которых я не знала.
— Моя, — прорычал он. — Ты моя.
— Да, — выдохнула я, мои пальцы схватились за верхний край его крыльев, где они вырастали из спины. Они раскрылись, прежде чем изогнуться надо мной, как укрывающий кокон. — Твоя. Всегда твоя.
Его ритм сбился. Он опустил голову, проводя зубами по моей шее, и дразнящая угроза боли швырнула меня в очередной оргазм, мощнее первого. Мои внутренние мышцы сжались вокруг него, увлекая его за собой в разрядку с ревом.
Волна за волной удовольствие омывало меня, унося в океан экстаза. Когда я вернулась к реальности и мое сознание прояснилось, я обнаружила Бастиана все еще надо мной, его форма постепенно возвращалась к нормальной, хотя глаза оставались золотыми.
— Я не причинил тебе боли? — спросил он, голос был грубым от эмоций.
Я рассмеялась вслух.
— А, нет. Если не считать моего рассудка, потому что, по-видимому, мне нравится трахаться с монстрами.
Бастиан заметно расслабился, его знакомая, нахальная ухмылка скользнула на место.
— Софи, Софи, Софи, — чуть ли не промурлыкал он. — Ты кончаешь каждый раз, когда вампир вонзает в тебя клыки. — Он провел своими удлиненными клыками по линии моей челюсти, и я содрогнулась на следующем выдохе. — Мы уже знаем, что тебе нравится трахаться с монстрами.
Я снова рассмеялась, низко и гортанно, пропуская пальцы через его взъерошенные кудри.
— Мне нравятся рога, — призналась я, проводя ногтями по той части его черепа, где они были.
— Кто-то много смотрел «Красавицу и чудовище» в детстве, да? — поддразнил он, уткнувшись носом в мою шею.
Я фыркнула смехом.
— Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть это, — сказала я, хотя это было стопроцентной правдой.
Посмеиваясь, Бастиан растянулся рядом со мной, притупленные когти легонько рисовали сигилы на моем животе.
— Я соврал раньше, — признался он. — Думаю, я знал, что это внутри меня, этот зверь, особенно после мамы… Будто он просто ждал подходящего момента, чтобы вырваться.
— Сколько тебе было? — тихо спросила я, сворачиваясь к нему, чтобы положить голову ему на плечо. — Когда она…
Его сердце билось ровно, отсчитывая время, пока он собирался с духом, чтобы ответить.
— Мне было семь, когда ее трансформация пошла не так, — наконец сказал он, и в его словах звучал груз десятилетий молчания. — Это не случилось сразу. Каждый раз, когда она менялась, она возвращалась все меньше собой. Все больше зверем. — Его голос сорвался. — Пока однажды она не вернулась вовсе.
Я держала его крепче, мое молчаливое признание этих болезненных истин.
— Мерзость, — продолжил он. — Так они называют это, когда оборотень застревает между формами. Верис отправил ее в изгнание в Атлантиду. — Его голос стал жестче. — Изгнание — красивое слово для казни через утопление. Город под водой почти столько же, сколько существуют Дома, а у нее не было морской формы, так что… нет шансов, что она выжила.
— Это было проклятие? — спросила я, боясь ответа, но нуждаясь в знании. — Это заставило ее потерять себя? Мой народ забрал твою маму?
Он молчал достаточно долго, что я подняла голову, чтобы увидеть его лицо, его болезненное выражение.
— Нет, — сказала я, и меня замутило от этой правды. — Бас, я… мне так жаль, я…
— Это не твоя вина, Соф. — Он прижал поцелуй к моему виску. — Она могла остановиться. Могла бы остаться в человеческой форме, и с ней было бы все в порядке.
Я нахмурилась. Оборотень, не меняющий форму, представлялся столь же естественным, как вампир, не пьющий кровь, и, поскольку мне самой слишком долго приходилось быть вампиром по необходимости, я знала не понаслышке, что ей не было бы хорошо. Она была бы рядом с Бастианом, но потеряла бы себя по-другому.
— Я всегда боялся закончить как она — потерять себя в трансформации. — Он провел когтями легонько по моей спине, заставляя мурашек бежать по коже. — Но то, что случилось в ритуальной зале, и только что… Думаю, это было другое. Что-то еще.
— Как? — спросила я. В Селенариуме он казался более диким, более подверженным риску потерять себя, но, может, это была моя воля, вытягивающая его страх наружу. Может, зверь, который вышел, и был тем самым чем-то еще. Чем-то, что вмешалось во время ритуала, не чтобы захватить его, а чтобы защитить. Мгновения назад, когда он позволил зверю выйти поиграть, он определенно не потерял себя. Наоборот, он казался больше собой, чем когда-либо.
— Отпустить было… правильно, — сказал он, вторя моим мыслям. — Будто найти себя.