— Хорошо. — Свободной рукой она касается моих волос и проводит по ним, как в моём детстве, зацепившись за спутанные пряди на затылке — вечно они там путаются. — Сестре лучше скажи, чтобы знала, что ты ушла.
— Скажу.
Я целую её в макушку и стараюсь не вдыхать её запах.
Я всегда так боюсь почуять запах смерти.
Я прощаюсь с курами, даю им побольше кукурузы, велю не забывать меня и присматривать за домом, пока меня нет. Потом спешу за Гибсоном: он ушёл вперёд, волоча мой сундук. Я бы помогла ему, если бы могла, но силой я не отличаюсь, несмотря на широкие плечи, полные бёдра и ещё более внушительный зад. Я лишь выгляжу так, будто могу побороть быка.
По дороге мы почти не разговариваем. Мне хочется засыпать его бесконечными вопросами о маме: что он даст ей на обед, проследит ли, чтобы она гуляла, оставит ли записку у двери на случай, если она проснётся одна, — но, несмотря на возраст, он идёт быстро, и мне кажется, что я должна его догнать. Уверена: если бы он сейчас не вёл меня к парому, я бы уже со всех ног неслась обратно домой.
Когда мы проходим по деревянному настилу через пепельные воды — доски местами прогнили, — впереди появляется сонный порт бухты Брэкен.
Хотя, пожалуй, «сонный» — слишком щедро сказано, особенно когда приходит паром. Тогда бухта Брэкен превращается в самое оживлённое место на свете… по крайней мере, в том единственном мире, который я знаю.
Вся бухта уже проснулась: над рыбными прилавками кричат чайки, собака лает на хозяина, требуя бросить палку в воду, покупатели торгуются с рыботорговцами, вдоль набережной длинными зелёными гирляндами развешаны сети. Воздух пахнет дёгтем, солёной водой, древесным дымом и сладкими медовыми булочками госпожи Феррис.
К счастью или к несчастью, я знаю здесь каждое лицо.
Старик Том приветственно приподнимает трубку у швартовной тумбы, где обосновался ещё до моего рождения. Сёстры Саларно останавливаются посреди дороги, с нескрываемым любопытством разглядывают мой сундук, а потом начинают перешёптываться. Сапожник Дьюгер высовывается из дверей, чтобы спросить, взяла ли я хорошие сапожки, и сообщить, что те, которые сейчас на мне, не мешало бы смазать.
Вот ещё одна особенность Брэкенских островов: ни одно твоё дело не остаётся только твоим. Все уже несколько недель знают, что я поступила в Мортис. И за всеми этими взмахами рук и шепотками в их взглядах на меня скрывается что-то ещё — то, что я чувствовала всё лето, с тех пор как узнала о зачислении. Гордость, быть может? Или настороженность, с которой люди смотрят на то, что меняется. Здешние перемен не любят, уж это я знаю.
А может, даже зависть.
Сатурна Грейторн отправляется на материк. Отправляется стать кем-то.
А для кого-то мой отъезд, уверена, будет радостью. Одной ведьмой меньше — одной заботой меньше.
Тёмно-синий паром привязан к длинному причалу, канаты громко поскрипывают; на борту уже стоят три овцы с несколько встревоженным видом. Гибсон взваливает сундук на одно плечо и поднимается по сходням так, будто тот ничего не весит, хотя по стиснутым челюстям видно: вес у него всё-таки есть.
Он ставит сундук у перил.
— Я знаю, что ты вернёшься, но всё равно пиши ей, — говорит он, глядя на воду, а не на меня. — Сама она, конечно, читать не будет, но ей нравится, как конверт выглядит на столе. А я буду читать ей по вечерам, если позволит.
От этой мысли я с трудом сглатываю.
А потом обнимаю его, потому что не могу придумать, что ещё делать с огромным неповоротливым чувством, которое поднимается у меня в груди. Мы не обнимаемся. Он застывает, словно дерево, но в конце концов кладёт ладонь мне на спину.
— Ты отдала ей пять лет, девочка, — хрипло шепчет он. — Иди и построй свою жизнь.
Тут капитан зовёт всех на борт и, к счастью, не даёт слезам пролиться. Я стою рядом с сундуком и смотрю на Гибсона на причале. Он не машет. Объятия и взмахи рукой — не в его характере. Он просто стоит и становится всё меньше, вместе со всей бухтой Брэкен.
Я обеими руками держусь за перила, пока не начинают ныть костяшки, и смотрю, как остров Брэкен медленно исчезает из виду. Вся моя жизнь сжимается до полоски на воде.
Слёзы, которые грозили захлестнуть меня на причале, возвращаются, дразнят. Но мне удаётся их сдержать.
Ветер ранней осени холоден, и к тому времени, когда Брэкенские острова превращаются в бледное пятнышко на горизонте, лицо у меня всё равно мокрое. И я говорю себе, что это просто морские брызги.
Глава вторая
САТУРНА
Когда плывёшь на лодке, трудно не думать о морских чудовищах. Говорят, глубинные вирмы1 водятся только в Пасти — бурлящих водах между Брэкенскими островами и Старыми Костями. Их приближение можно распознать по туману, который будто поднимается из самого моря, — во всяком случае, так гласят легенды.