— Снимки на карте сделаны во время последнего пролёта спутника над этой местностью — возможно, несколько месяцев назад. Дрон позволит увидеть, что изменилось. Кроме того, есть законодательно установленные ограничения на степень детализации спутниковых снимков, доступных публике. А дрон можно опустить так низко, как нам потребуется, чтобы разглядеть все подробности.

Час спустя дрон справился с этой задачей — и не только с ней. Особый интерес представляли снимки строения, которое Уилмот описывал как сарай, куда Ранзак в подростковом возрасте приводил некоторых девочек.

С высоты ста футов, на которой летел дрон, было видно, что на строении развешаны таблички. Прочесть их с такой высоты и под таким углом не удалось, поэтому он опустил аппарат всего до шести футов над землёй. Осторожно облетев строение, Гурни обнаружил четыре одинаковые таблички: одну на запертой навесным замком входной двери и по одной на каждой из остальных трёх стен.

ОПАСНО. МЕСТО РАЗЛИВА ТОКСИЧНЫХ ВЕЩЕСТВ. НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ.

Затем он поднял дрон обратно на высоту ста футов и включил функцию автоматического возвращения к месту старта. Две минуты спустя аппарат плавно приземлился на капот «Аутбека», откуда и взлетал. Гурни выключил его, сложил лучи с пропеллерами и убрал на заднее сиденье.

Он ответил на вопрос, который прочёл в глазах Мадлен.

— Вернёмся сюда сегодня ночью. Возьму болторез, навигатор для бездорожья и латексные перчатки.

Любопытство в её взгляде сменилось тревогой.

— Ты собираешься проигнорировать предупреждение о токсичном разливе?

— Собираюсь.

ГЛАВА 47

Ранним вечером, когда они вместе изучали инструкцию к дрону, Мадлен вдруг объявила: — Я проголодалась. Может, поужинаем где-нибудь?

Он пожал плечами. — В посёлке есть одно более-менее приличное место, если тебя не пугает небольшая изжога. «У Эллы» или как-то так.

Она поморщилась. — А как насчёт «Гусь и гусыня»?

— Что-то знакомое.

— Мы ужинали там лет восемь назад. Большие окна, цветы на столе.

— Рестораны ты помнишь лучше меня.

— Мы сидели у окна с видом на ручей. Там был бобр. А ты уверял, что сурок.

— Ах да. Коричневый пушистый зверь. Старомодная французская кухня. Женщина с пронзительным взглядом сидела на табурете возле кассы.

— Давай туда и поедем. Может, опять увидим бобра. — В её глазах зажёгся почти детский восторг.

— Хорошая мысль.

Пока Мадлен искала в интернете, существует ли ещё ресторан, и выясняла, как с ним связаться, Гурни отнёс в «Аутбек» всё, что понадобится им позднее.

Он уже закрывал багажник, когда она вышла и протянула клочок бумаги. — Адрес «Гусь и гусыня». На случай, если ты забыл, где он находится.

В этом предположении слышался лёгкий укор, но улыбка в её глазах его смягчала. — Я забронировала столик на половину седьмого.

Ресторан занимал первый этаж ярко раскрашенного трёхэтажного особняка викторианской эпохи. Как и любое место, куда возвращаешься спустя годы, он выглядел одновременно знакомым и чужим. По опыту допросов свидетелей Гурни прекрасно знал: память не только сохраняет, но и искажает.

За входной дверью находился просторный вестибюль с полом из каштанового дерева. По одну его сторону располагался оживлённый бар, по другую — обеденный зал. Задние окна зала выходили на тенистую лощину, где когда-то они видели, как возле ручья неторопливо бредёт бобр — или сурок.

Вместо суровой женщины и её старинной кассы теперь стоял стол со стеклянной столешницей и компьютером. За ним сидел молодой сотрудник с модной причёской и синими волосами — по внешности было не понять, мужчина это или женщина. Проверив их бронь, этот человек передал Гурни и Мадлен официанту, который проводил их к столику у окна.

Мадлен изучила меню — сперва с любопытством, затем с улыбкой. — Оформили по-новому, но блюда остались те же.

Следуя её воспоминаниям, они заказали те же закуски и основные блюда, что и в первый приезд: Мадлен — небольшой салат нисуаз, затем местную форель под лимонно-сливочным соусом с каперсами; Гурни — луковый киш, а после него петуха в вине.

Они ели в непринуждённом молчании, и Гурни казалось, что они начинают всё заново, возвращаются в более счастливое время своей жизни, когда только ушли с работы в городе и будущее представлялось чистым холстом, на котором они могли нарисовать что угодно. Но вскоре выяснилось, что единого «мы» тогда не существовало. Были он и она, и каждый представлял на этом холсте свою картину.

Поначалу разницу в их представлениях о будущем скрывала общая любовь к месту, где они поселились: к его тишине и пасторальной красоте, старому фермерскому дому, покатым пастбищам, пруду, классическому красному амбару, чистой воде, горному воздуху, рощицам поздней черёмухи и сахарного клёна, лугам с полевыми цветами. Их обоюдная привязанность к этому окружению создавала временную иллюзию более глубокого согласия в том, как именно им следует жить и проводить дни в этой идиллии.