Поросший травой берег полого спускался к воде. Из-за росы трава стала скользкой, и найти достаточно устойчивое положение, чтобы размахнуться киркой, было непросто. Ещё труднее оказались переплетённые корни трёх деревцев: пришлось орудовать киркой, поддевать ломом, тянуть и подкапывать куда дольше, чем он рассчитывал. К тому времени, как Гурни окончательно выкорчевал чахлые деревца и оттащил их в лес, роса на траве уже искрилась в лучах утреннего солнца.

Он отнёс инструменты обратно в сарай, затем осмотрел прочее хранившееся там снаряжение: вдруг что-нибудь пригодится ему в домике в Адирондаках. Но в конце концов решил, что всё это не меньше нужно Мадлен.

Он как раз думал о ней, когда за спиной неожиданно раздался её голос.

— От этих противных зарослей уже спасу не было, — сказала она. — Спасибо, что выкорчевал. — Мадлен стояла в открытых дверях сарая и улыбалась. Красивая — непринуждённо, естественно, неизменно. Кто-то старался подчеркнуть живость своего характера одеждой; одежда же Мадлен, включая розовый шелковистый жакет, надетый сегодня, словно сама заимствовала живость у хозяйки.

— Ты завтракал?

— Да. — Он сразу пожалел о лжи и добавил: — Но от чашки кофе не отказался бы.

Выйдя из сарая, он с удивлением обнаружил, что Мадлен не одна. Позади неё смирно стояли две альпаки, которых она завела после завершения дела «Гадюки», и смотрели на него большими карими глазами.

— Когда я иду гулять, им нравится ходить со мной. Не думаю, что альпаки обычно так делают, но этим явно нравится. Стоит им увидеть, что я выхожу из дома, как они подходят к воротам загона и ждут, пока я их выпущу.

Он заметил, что такой порядок вещей явно доставляет ей удовольствие.

— Пойду поставлю кофе, — добавила она.

Оставив автомобиль у сарая, он пошёл за ней и её спутницами вверх по склону к дому.

Сидя за сосновым столом у застеклённых дверей во двор, с привычной кофейной чашкой в руке, глядя через мощённую синим камнем террасу на птичьи кормушки и старую яблоню, он чувствовал странную растерянность. А когда он посмотрел через стол на красивую женщину, с которой жил врозь уже больше четырёх месяцев, стало ещё тяжелее.

Семь лет этот дом был его домом — пока их отношения не разрушились из-за столкновения приоритетов и убеждения каждого, что другой его не понимает.

— Ты себе кофе не сделала? — спросил он, хотя и так было ясно, что нет.

— Я перестала пить кофе. Без него лучше себя чувствую. Спокойнее.

— Рад за тебя. Не думаю, что сам смог бы отказаться. Слишком уж на него полагаюсь.

Во время наступившего молчания он снова посмотрел сквозь стеклянные двери. Косые лучи раннего солнца блестели на влажных от росы листьях яблони. Между деревом и кормушкой сновали пурпурные вьюрки.

На него нахлынула печаль.

— Ты в порядке? — спросила Мадлен.

— Что? Да. Более или менее. А что?

— Голос у тебя невесёлый.

Он уловил вопрос в её замечании и решил ответить хотя бы отчасти. — Мне не нравится странное дело, которым я сейчас занимаюсь. И вся эта шумиха вокруг. Половина города ненавидит другую половину. Каждая сторона абсолютно уверена в собственной правоте и ещё сильнее убеждена, что противники — либо безумцы, либо мерзавцы, либо и то и другое сразу.

— Помнится, ты и раньше попадал в столь же неприятные истории.

— В этой есть что-то особенно отвратительное.

Она посмотрела на него тем самым проницательным взглядом, от которого ему всегда казалось, будто Мадлен видит в нём что-то, о чём он сам не подозревает.

Надолго воцарилось молчание.

Поток противоречивых воспоминаний всё больше сбивал его с толку и причинял неловкость. Мадлен одновременно притягивала и пугала его. Он поблагодарил её за кофе и пошёл вниз мимо пастбища альпак к машине.

Примерно на полпути к Гладстону он съехал на широкую обочину у заросшего диким шиповником поля и опустил стёкла «Аутбека». Утреннее солнце уже согрело сладковатый весенний воздух. Он откинулся на сиденье и прикрыл глаза.

Через четверть часа его разбудил грохот проезжавшего лесовоза. Пока таяли обрывки неуловимого сна, он взглянул на телефон, увидел, что уже перевалило за девять, и позвонил Стоуни Бёрку — одному из немногих бывших сослуживцев, с которыми время от времени поддерживал связь после ухода из полиции Нью-Йорка.

Бёрк ответил на четвёртый гудок. — Иисус, Мария и Иосиф! Уж не сам ли наш долбаный помещик звонит? — Хотя Бёрк больше двадцати лет прожил в Нью-Йорке, казалось, он всё ещё говорит прямиком из дублинских трущоб, где родился и вырос.

Гурни так и не понял, была ли нарочитая ирландскость Бёрка естественной или же это была роль, которую тот носил, как значок с трилистником на лацкане. Впрочем, главное заключалось в другом: на деле Бёрк был наблюдательным, любознательным и твёрдым детективом.

— Привет, Стоуни. Как дела?

— Да просто охренительно. С преступностью покончено.

— Рад слышать.

— Как тебе живётся на твоей чёртовой горе?

— Лучше не бывает.