— Ту, которую он увидел в ту страшную ночь в призрачном амбаре. Зарытый в землю в старом ящике, крича и задыхаясь, он увидел абсолютное зло, воплощённое в Доне Ранзаке. Эта правда определила всю его жизнь. Именно её он хотел показать всем остальным.

Мадлен растерянно моргнула. — И ради этого он убил тех женщин? Зачем?

— Как он мне объяснил, они не поверили ему, когда он рассказал, что сделал с ним Ранзак. Назвали лжецом. И смеялись над ним. Но я уверен, была и другая причина — та, на которой держался весь его замысел. Он чудовищным образом убил Иви Хаббл, Кэй Элиот и Мэриан Лейк — собственных главных сторонниц, — а затем подбросил улики, указывавшие на Ранзака. После этого убил и самого Ранзака, обставив его смерть как самоубийство: последний отчаянный поступок виновного человека. Он хотел, чтобы весь мир увидел Ранзака таким, каким видел его сам: бессердечным, безжалостным воплощением зла.

— А как же Агата Столц?

— Её смерть он сумел оправдать для себя как сопутствующий ущерб. Прискорбный, но необходимый. Вероятно, мысль вонзить ей в голову топорик пришла ему уже потом — чтобы подставить Тайсона Грока. А в Грока, Стоуна и Лемино Уилмот стрелял, несомненно, из мести за их участие в том, что с ним сделали.

Гурни решил не рассказывать о намерении Уилмота застрелить и его, представив дело так, будто он погиб в перестрелке с теми тремя.

В широко раскрытых глазах Мадлен смешались ужас и недоверие.

— А наша альпака? Она ведь никому ничего плохого не сделала. За что её?

— Он хотел, чтобы я эмоционально втянулся в это дело. Уилмот знал, что я подозреваю Ранзака. Он хотел, чтобы я увидел Ранзака его глазами. Чтобы возненавидел его.

— Какое ужасное сочетание огня и льда.

Они замолчали и долго сидели в тишине.

Синицы хлопотали у кормушки: каждая выбирала по одному семечку и уносила его на ветку старой яблони.

— Когда ты понял, что за всем этим стоял Уилмот? — спросила Мадлен.

— В тот же день, только раньше. Я вспоминал, как стреляли в зеркало в квартире Мэриан Лейк. Представлял, что происходило перед тем, как пуля попала в него. Я приехал туда вместе с Уилмотом, по его просьбе. Помню, он указал на телефон Мэриан на обеденном столе и предложил мне посмотреть его — якобы выяснить, с кем она общалась. Чтобы взять телефон, мне пришлось подойти к торцу стола. И моё отражение оказалось в зеркале как раз в той точке, на которую заранее было пристреляно оружие. По сути, Уилмот сам поставил меня на нужное место, направив к телефону. И едва я там оказался, раздался выстрел. Наконец до меня дошло, как всё было устроено.

— Но ради всего святого, зачем ему это понадобилось?

— Это была ещё одна попытка вовлечь меня в дело эмоционально: заставить подозревать, будто Ранзак хочет меня либо убить, либо запугать, чтобы я прекратил расследование.

— Но теперь всё кончилось? По-настоящему кончилось, да? Скажи мне это ещё раз.

— Теперь действительно всё кончилось.

— И никто уже не сможет явиться и перевернуть всё с ног на голову?

— Достаточно правды стало известно, чтобы заинтересованные люди не смогли исказить факты.

Мадлен кивнула, взяла его кофейную кружку и свой стакан из-под сока и ушла в дом.

Гурни остался за маленьким столиком. Он наблюдал за синицами, а мысли его блуждали.

Достаточно правды.

Но, вероятно, не вся.

Работа детектива по расследованию убийств напоминала труд хирурга, который обнаруживает и иссекает поражённые гнилью ткани. Работа важная. Полезная обществу. Достойное занятие. Но наступал момент, когда чего-то одного становилось слишком много.

Слишком много тьмы.

Можно было погрузиться в эту тьму настолько глубоко и поверить, что света в мире вовсе нет.

Но свет существовал всегда — если удавалось его разглядеть.

Он был в том, как Мадлен относилась к жизни, в её любви к природе. Она восторгалась её дикой красотой, неповторимостью всего сущего, великолепием самых обыкновенных вещей. Её завораживали не только полевые цветы, закаты и стремительные полёты деревенских ласточек. Но и лишайники на камнях, божьи коровки, подвязочные ужи. Всё. Она любила саму жизнь.

За его спиной открылись французские двери. Он обернулся и увидел Мадлен: она выходила на террасу, теперь уже улыбаясь в лучах утреннего солнца.

Возможно, подумал он, пришло время немного отдохнуть от тьмы.

После стольких смертей — стать ближе к жизни.

ЭПИЛОГ

Среди вопросов, над которыми Гурни размышлял в дни после взрыва призрачного амбара, был и такой: как Уилмоту удавалось так долго его обманывать? Помимо рискованных уловок — сначала нанять Гурни, а затем ранить самого себя в «Падшем ангеле», чтобы окончательно закрепить за собой роль жертвы, — он ещё и тонко скрывал свою убийственную одержимость Ранзаком под видом возмущения, продиктованного принципами.