Сдернув с его руки черную брезентовую сумку, я открываю ее и вытряхиваю содержимое. Веревка, скотч, черные резиновые перчатки и нож с глухим стуком падают на землю. Внутри все переворачивается от осознания того, скольких женщин он пытал и насиловал с помощью этих предметов, и большинство из них больше никто никогда не видел и не слышал. Его кровь впитывается в грязь, и я наслаждаюсь мыслью, что больше жертв не будет.

Наблюдая за ним, я знала, куда Грэм направится за своей следующей жертвой. Я опередила его и позаботилась о том, чтобы привлечь его внимание. Мои длинные огненно-рыжие волосы сделали свое дело, а мое стройное телосложение при росте в пять футов семь дюймов он счел чем-то, что легко одолеть.

Мне нравится, когда меня недооценивают.

Это делает убийство проще и слаще.

По улицам Тартара бродят монстры, но я питаюсь их почерневшими душами. Они дают мне цель, смысл. Как бы я их ни ненавидела, я не смогла бы без них жить.

Ногой я переворачиваю безжизненного Грэма на спину и любуюсь багровым пятном, растекающимся по грязи, словно прекрасная абстрактная картина. Грэм был одним из немногих счастливчиков. Хотя мир скоро забудет о его жалком существовании, для меня он всегда будет важен. Будь он еще жив, я уверена, он поблагодарил бы меня за то, что я позволила ему стать частью моей коллекции.

Опустившись на колени рядом с ним, я достаю из внутреннего кармана куртки пластиковый футляр и открываю крышку. Осторожно извлекаю скальпель и любуюсь блеском хирургической стали. Мой охотничий нож оставил ровный разрез, открыв доступ к тому, что находится внутри.

Я убиваю быстро, чтобы не допустить ошибок, но мое истинное видение воплощается в жизнь уже после их смерти. Я ненавижу термин «серийный убийца», он звучит слишком банально. «Художник» — вот что больше подходит, и Грэм только что стал экспонатом номер двадцать пять. Неплохое достижение для двадцатичетырехлетней.

Отделив его кишечник от окружающих тканей, я вытаскиваю его наружу. Кровь покрывает мои руки, мешая ухватить скользкий орган, но мне и не нужна идеальная точность. Искусство — это самовыражение, и смысл этого произведения очевиден.

Схватив обмякшие руки Грэма, я оборачиваю его кишки вокруг запястий, имитируя то, как он связывал своих жертв. Затем, готовясь к тому, что предстоит увидеть, я стягиваю с него штаны.

Меня тошнит от его жалкого подобия мужского достоинства, от немытого запаха мутит желудок. Оружие, разбросанное по земле, — ничто по сравнению с тем, какой вред причинила эта штука. Взяв нож Грэма — потому что мои драгоценные инструменты этого не коснутся, — я отсекаю его член и засовываю ему в рот, а сверху для эстетики заклеиваю куском скотча.

Я любуюсь композицией. Кишки Грэма вываливаются из живота, удерживая его в плену. Его стеклянные глаза смотрят на меня, пока он давится собственным членом. Эта уникальная картина, показывающая его грехи всему миру, служит предупреждением для всего Тартара. Карма — та еще стерва, и зовут ее Калли.

Не хватает лишь одной детали.

Я прячу скальпель и охотничий нож, а затем достаю закрепленное на ноге лезвие в форме когтя хищной птицы. Рубашка Грэма — месиво из крови и кишок. Я одним чистым движением разрезаю ее, обнажая его грудь. Приставив кончик изогнутого лезвия к его сердцу, я медленно начинаю вырезать на его плоти лиру.

Может, это и безвкусно, но у меня есть тяга к драматизму. Лира стала моим символом, когда все это началось, и каждая такая отметина означает, что еще одна мерзкая душа вернулась в глубины Аида.

Закончив свою подпись его номером, я усмехаюсь. Копы продолжают гоняться за «Убийцей с лирой», как они меня прозвали, но единственное, чего им удалось добиться, — это не допускать, чтобы мои убийства просочились в новости. Живя в таком городе, как Тартар, я не ищу дурной славы, так что их умалчивание мне вполне на руку. Меньше всего мне нужно или хочется привлекать внимание Зевса или Титанов.

Сожаление и возмездие выстилают дорогу к моему искуплению. Я очищаю город, истребляя зло, что таится на его улицах. Монстры в Тартаре боятся Титанов, но их страх направлен не по адресу.

Мою невинность отняли в раннем возрасте, но лишь в одиннадцать лет моя душа почернела. В тот день я защитила истинно невинного, и теперь отказываюсь останавливаться.

Я могла бы искать искупления, но я его не хочу.

ОДИН

КАЛЛИОПА

— Три курицы марбелья, четыре стейка с голубым сыром и два тоста с моцареллой и песто. Что-нибудь еще?

Я ставлю перед Тони коричневый пакет с заказом, улыбаюсь ему и тихо вздыхаю с облегчением. Мне нравится Тони, но его присутствие заставляет меня быть в состоянии повышенной готовности. Буква «Т», вытатуированная на его левой щеке, ясно указывает, на кого он работает и какая опасность его окружает.

— Больше ничего. Спасибо, Калли. — Желудок Тони благодарно урчит, заставляя его ухмыльнуться.

— Это ведь не все тебе, правда?