- Я не пойду за старика! – топнула ногой, и рассохшаяся половица обиженно закашляла. – Ни за что!

   - Рот закрой! – папенька зло зыркнул на меня и, подхватив под локоть, подтолкнул к зеркалу. – Слезы вытри, припудрись и ступай обратно в гостиную, будущий муж ждет!

   Чеканя шаг – как всегда, когда сильно злился, он ушел, оставив меня наедине с обидой, страхом и злостью. Она-то и придала сил. Промокнув платочком щеки, посмотрела в отражение. 

   Модную нынче башню из белых локонов навертела мама. Она же воткнула в нее вальяжно изогнутое перо в тон – пожертвовала со своей шляпки. Когда-то оно красовалось в заднице страуса, а потом птицу поймали люди и ощипали, решив, что модницам нужнее. Бедного страуса никто и не спросил. Как и у меня не поинтересовались, хочу ли замуж. 

   Я прищурила чуть опухшие бирюзовые глаза, которые сейчас казались зеленоватыми, и с ненавистью уставилась на прическу. Белое перо. Как белый флаг. Символ того, что Виктория де Амеди сдается? Да кукиш им всем, не дождутся. Глен говорил, что я девица непростая, а с подвыпертом, от меня неизвестно, чего ожидать. 

   Я торжествующе улыбнулась себе, вырвав перо из волос, и с удовольствием обрушила башню, что и без того закачалась от такого кощунства. Волосы рассыпались по плечам, что приоткрывал фривольно приспущенный верх темно-зеленого платья. Не так давно оно было портьерами в спальне родителей. Да, все так плохо. Даже шпильки и те вон проржавевшие местами. 

   Я вырвала их из волос и кинула на столик перед зеркалом. Потянула рюши вверх, чтобы прикрыть бессовестное декольте. С таким только содержанки по Грандстрит вышагивали после обеда, прикрывая белые лица кружевными зонтиками от солнца и стреляя глазками в мужчин, что пожирали их взглядами. 

   Корсет обиженно заскрипел, в пику выстрелив под ребра китовым усом. Ахнула, ругаясь. Мама затянула так, что и не вдохнуть. А уж о том, чтобы что-то съесть даже думать не приходилось. Может, на то и был расчет. Красиво накрытый к чаепитию стол пестрел маленькими тарелочками с пирожными – но все они были для гостя. Матушка уже договорилась, что оставшиеся сдаст господину Лакерье, тот продаст их со скидкой в своих магазинах для среднего класса. 

   Воздух с трудом входил в легкие. Зато и без того тонкая талия стала осиной. Я и сама превратилась в осу – злющую и ищущую, в кого бы вонзить жало. 

   Хотя, чего искать? Меня же ждет суженый, которому всего восемьдесят с гаком годиков исполнилось – в тот день, когда мне пошили первое платьице до щиколоток. 

   Ну, что ж-ж-ж, полетели знакомиться!

Глава 2 Жених

   - Попробуйте штрудель, он отменно вышел у нашей кухарки, - голос беззастенчиво врущей маменьки встретил меня в гостиной. 

   В честь прихода жениха по всему дому собрали картины – те, что никто не захотел покупать даже за гроши, и обвешали ими стены – чтобы прикрыть потертости, пятна и те места, где раньше красовались часы и зеркала в серебряных рамах, ныне проданные. Так что теперь в мое лицо укоризненно смотрели престарелые графини – пра…бабушки с обеих сторон. Они будто знали, что я задумала, и заранее были готовы неодобрительно поджать тонкие губы. 

   Завидуйте молча, старые кошелки! Я улыбнулась, как послушная дочь, и прошла к столу. Мама сверкнула глазами, увидев разрушенную башню и отсутствие пера. Да и уменьшенная срамота декольте ее точно не порадовала. Попадет, поняла по тому, как она прищурилась. 

   Леди де Амеди лишь на людях была благовоспитанной матроной огромного семейства с пятнадцатью дочерьми. Если играть спектакль было не перед кем, она не гнушалась брать розги и бегать за дочерьми по дому, метко и хлестко стегая по ногам и выше. 

   Что поделать, детей надобно воспитывать, а денег на гувернанток, которым можно за скромное вознаграждение переуступить право пороть отпрысков, не имелось. Давно. Заслуга папеньки – любителя шикануть, поставить все на карту и умудриться выбрать в заезде единственную лошадь, которая даже не соизволит придти к финишу – сбросит наездника и потрусит обратно под разочарованные вопли толпы. 

   Он тоже прожигал меня любящим взглядом. Бакенбарды от обожания дочери распушились и кулаки сжались. Но я, видавшая и не такие взгляды, беспечно прожужжала к своему месту, изящно уселась и уставилась на жениха. 

   Боже ж ты мой!

   Лицо лошадиное, глаза так глубоко запали в прорезях морщин, что непонятно, как он вообще хоть что-то видит. Старческие пятна на щеках стекали на шею, затянутую в шелковый алый галстук, воздушно сбитый и скрепленный брошью с огромным камнем. Нос клевал прямиком в подбородок, как упрямый петух, старательно пытавшийся сожрать волосатую бородавку на нем. На лысом черепе упрямо, из последних сил тянулся к потолку легкий, как дымок, почти прозрачный белый пушок. Довершали великолепие огромные уши.