Женщина в спальне. Вокруг нее темнота. Она спит, укрывшись одеялами и вздрагивая от страшных снов. Она не одна. В ее чреве растет и набирается сил малыш. Нельзя. Заманчиво, вкусно – но нельзя. Никакой инстинкт не пересилит ужас от того, что произойдет, если будет нарушен этот запрет.

(После исчезновения мужа Наталья и так пребывала словно в полусне. Поэтому, засыпая, она не видела разницы с явью. Боль, серость и страх. Страх за себя. За Николая. За их нерожденного ребенка. Страх заставлял ворочаться с боку на бок, тревожно вздрагивая.)

Мужчина во флигеле. Он постоянно регулирует свет, то распахивая занавеси, то закрывая их вновь, крутит фитили ламп. Плохо видит. Не слишком силен. Рассеян. Такой ничего не заметит. Нужно лишь подобраться осторожно, и… Или нет?

(«Невероятно», – бормотал Вильям Янович ван Беккер себе под нос. За свою жизнь и карьеру он повидал множество странностей, но озерный цветок превзошел все его ожидания. Беккер ставил опыт за опытом, поначалу не обращая внимания на то, как начинает глупо и радостно хихикать. Но что-то остановило его. Вильям Янович отстранился. Поправил очки. Аккуратно втянул носом воздух – и бросился распахивать окно.)

Женщина. В подвале. Одна. Стара. Мясиста. Тоже увлечена своей работой. Не успеет понять. Не успеет бороться.

(Марфа мурлыкала себе под нос старинную песенку, которой научила ее еще бабка. Все самые ценные вещи в их семье передавались по материнской линии. Не то чтобы их было много. Коростылевы, на фоне других дворян, могли считаться добрыми хозяевами, но все равно сколько скопит барская прислуга? Нет, богатствами Марфы были песни, что она пела; сказки, которыми делилась с детишками; да рецепты, по которым она не уставала готовить. Вот и сейчас стояла перед деревянной бадьей, придирчиво осматривая лежащие перед ней кочаны капусты, и раздумывала над вопросом, который и не снился сумрачному датскому принцу. «Быть или не быть?» Пф! Голубцы или щи? Вот в чем вопрос!)

Тварь выбрала свою жертву. Выбрала маршрут. Стены дома не были для нее преградой. Еще чуть-чуть – и голод отступит. Еще чуть-чуть – и один из обитателей дома умрет…

XI

1881 год, июнь, окрестности усадьбы, день

– Долго еще?

– Нет, мы почти пришли.

Матфей Корсакову нравился. Владимир вообще считал, что неплохо разбирается в людях. Священник, несмотря на таинственную биографию, не вызывал у него смутного чувства беспокойства, часто посещавшего Корсакова при общении с людьми, которые врали ему или пытались что-то утаить. С другой стороны, убийца из Дмитриевского училища тоже поначалу вызывал у него исключительно симпатию (да и, если быть честным, Владимир понимал мотивы, толкнувшие того на страшные деяния, и немного жалел бедолагу). Матфей же, ненадолго отлучившись за керосиновым фонарем в поповский дом, сейчас вел Корсакова в самую чащу леса. Поэтому Владимир старался идти слегка позади священника, не спуская с него глаз, а правую руку держал у кармана сюртука, который тяжелым грузом оттягивал его револьвер.

Деревню они покинули довольно быстро и двинулись прочь от железной дороги и моста приблизительно в сторону усадьбы. По пути им встретились несколько местных, и Владимир обратил внимание на их отношение к Матфею. Священник улыбался, приподнимал широкополую шляпу и обращался к каждому по имени. Деревенские, казалось, радовались встрече. В их поведении не было притворства или подобострастия – своего батюшку они искренне любили. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Корсакова.

После раскаленного летнего дня в лесу было немногим прохладнее. Земля и деревья парили, будто стены деревенской бани, окружая их запахом разогретой на солнце сосновой смолы. Матфей поначалу вел его по тропинке, а затем, следуя одному ему ведомым ориентирам, свернул с нее в сторону. Им пришлось вскарабкаться на несколько холмов и осторожно спуститься с них, стараясь не поскользнуться на покрывающих землю опавших иголках. На взгляд Владимира, открывавшиеся во все стороны бесконечные ряды сосен походили друг на друга как две капли воды, создавая неприятное впечатление зеркального лабиринта. Именно в этот момент он и спросил священника, сколько им осталось до места назначения. Почувствовав легкое напряжение Корсакова, Матфей счел нужным добавить:

– Скоро сами все увидите.

И действительно, Владимир заметил, что окружающий их пейзаж начал быстро меняться. Вместо прямых высоких деревьев он видел откровенно странные сосны. Они не росли вверх, а извивались, будто змеи, напоминая вопросительные знаки, буквы «с» или символы бесконечности. Чем дальше они шли, тем больше этих деревьев им попадалось, пока все сосны вокруг не стали изломанными и неправильными.

Центром ботанической аномалии оказался очередной каменистый холм, посреди которого разверзся темный зев пещеры в полтора-два человеческих роста. Перед ним Матфей остановился и принялся разжигать фонарь.