Только когда я смогу отправить Лазаря в могилу вместе с собой. Я не оставлю этих невинных людей в его когтях.

Стыд должен был бы наполнить меня, когда я увидел их непоколебимые лица — я так долго сражался не за те идеалы, я не выполнил того, что задумал, покидая их, я вернулся не прежним, полным сил…

Но по моим жилам струилась непоколебимая преданность долгу, пока я шел мимо сотен преклонивших колени мужчин и женщин. Именно она вела мои одеревеневшие ноги вперед.

Мимо каждого несгибаемого взора. Мимо непреклонной решимости в их глазах.

Мой народ, ради которого я прошел весь континент до конца. Теперь я стал таким же, как они. Я познал, что значит быть уязвимым. Я понял, как отчаянно я был нужен им. И хотя я не осознавал этого, я тоже нуждался в них.

— Живой.

Уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки, когда я обернулся на командира. Он стоял у входа в черный, как смоль, шатер среди моря коленопреклоненных. Сжатая челюсть, короткие волосы, груда черной брони, сверкающей на солнце. Его глаза цвета морской зелени были полны той же непоколебимой решимости, что и у его солдат.

Я не был уверен, что мой голос не дрогнет от сдавленности в горле, когда я сказал:

— Поверь мне хоть немного.

Гриффин кивнул, словно я не шутил, а затем он тоже опустился передо мной на колено.

— Добро пожаловать домой.

На каждом шагу по двору мышцы взвывали от боли. Мимо пикниковых покрывал, мимо корзин, заваленных урожаем. Я был изможден дорогой. Смертельно изможден, что куда противнее обычной усталости и заставляло чувствовать себя хрупким, как стекло.

Гриффин распахнул толстую дверь своего домика, и я зашел внутрь. Пару лет назад он построил это место сам, устроив его на краю замка. Он всегда терпеть не мог спать в комнатах, где каждый день хозяйничают слуги, и иметь охрану у своих покоях по ночам.

Я со стоном рухнул на стул за его кухонным столом. Мраморная столешница была пуста, если не считать солидного меча и оселка. Гриффин всегда любил уединенные занятия, где работают руки.

— Где ты пропадал, Кейн?

Хотя он был моим старейшим другом, я, вероятно, провел в его суровом домике меньше двух часов за всю жизнь. Стены были сделаны из голого, побеленного дерева. Кровать, на антресолях над нами, аккуратно застелена. Простые белые хлопковые простыни. Ни книг, ни листовой зелени, ни искусства. Никакого хлама вообще.

— Ты что, отшельник?

Гриффин проигнорировал мой вопрос, закрыл дверь и, развернув стул, уселся на него лицом ко мне — два стула. У Гриффина было всего два стула.

— Ты перестал присылать воронов неделю назад. У меня был готов отряд к выступлению на рассвете.

— Надо достать тебе еще стульев, — сказал я, поворачиваясь, чтобы осмотреться.

— Кейн, — отрезал он низким голосом. — Что случилось?

Я провел пальцем по холодному столу Гриффина, вдоль тусклого меча. Ни пылинки.

— Я нашел Белого Ворона. Он был не столько колдуном, сколько Богом Фейри.

Челюсть Гриффина напряглась.

— Какого черта.

— У меня были схожие чувства.

— И что? Он помог тебе?

— Он лишил меня лайта.

Мой командир не проявлял эмоций. Даже когда его родителей вешали у него на глазах. Но сейчас его глаза цвета морской волны буквально забурлили.

— Кейн…

— Не навсегда. — Я услышал, как он резко выдохнул от облегчения. — Если я коснусь Клинка Солнца, я перерожусь чистокровным Фейри. Я смогу занять ее место в пророчестве и убить отца.

— Очередная охота за клинком. — Гриффин вздохнул. — Почему у меня ощущение, что мы уже это проходили?

— Мы ничего и не будем делать. — Мой взгляд скользнул по его безликому серванту с стеклянными дверцами и нерастопленному камину, несмотря на осенний холод. — Я уезжаю сегодня вечером в Уиллоуридж. Я заставлю Бриар открыть для меня портал. Если, конечно, наша магически-истощенная ведьма еще не пришла в себя?

Гриффин скривился.

— Она все еще с Бриар. Прогресс не сказать чтобы блестящий… Но я не уверен. В последнее время она со мной особо не разговаривает.

Всякая охота подшутить над его проблемами с Мари угасла при виде неподдельного сожаления в его глазах.

— Почему?

— Она винит меня. И тебя. За Арвен.

Моя кровь похолодела при упоминании ее имени.

— Ты не имел никакого отношения к… тому, что случилось в тот день.

— Я сказал ей, что знал о Хемлоке. И что позволил вам уйти вдвоем. Она имеет полное право ненавидеть меня.

Вина врезалась в меня, точно кузнечный молот. Это я позволил Арвен сделать тот шаг. Я буду жалеть об этом до конца своих жалких смертных дней. Гриффин не заслуживал такой участи.

Я открыл рот, чтобы сказать ему это, но его бесстрастный взгляд дал понять, что моя жалость ему не интересна. Меняя тему, я проговорил насмешливо:

— Когда ты говоришь не блестящей…

— Никакой существенной магии, насколько мне известно.

— Прошло почти два месяца.

Челюсть Гриффина стала жесткой.