- Все в порядке. Девушка не больна, - наконец-то выносит вердикт лекарь, все еще разглядывая меня внимательным взглядом.

- Чудесно, мэтр Дорвин. Тогда, прошу вас, осмотрите и остальных трех. Двое из них кашляют, я переживаю, чтобы не заразили всех остальных.

Директриса и лекарь уходят. Перед тем, как выйти, мужчина бросает на меня еще один слишком внимательный взгляд. А едва за ними закрывается дверь, я тут же встаю с кровати, застилаю ее и осматриваюсь. Огромная комната, кроме меня здесь живут еще как минимум семь девушек, судя по мебели. На окнах, откуда дует холодный ветер, ни одной занавески. На стенах нет ни картин, ни рисунков. Крайняя простота и безликость жилища очень напоминает мне государственные учреждения. Сиротский приют? Получается, Мари – сирота?

Дверь открывается и пропускает худенькую девушку. Мне кажется ее лицо смутно знакомым. И тут она бросается ко мне, горячо обнимает.

- Мари, я так переживала, что ты заболела. Сестренка, я так боялась тебя потерять. Только не ты, пожалуйста. Я же останусь тогда совсем одна.

- Со мной все хорошо, Вера.

Имя всплывает в памяти само собой. Как и данные сестры. Четырнадцать лет. У нас разные матери, но обе умерли в родах. А отец в прошлом году пошел на зимнюю рыбалку, пытаясь раздобыть хоть какой-то еды, и утонул. С тех пор мы в сиротском приюте.

- Не волнуйся, малышка, - говорю я, поглаживая острые лопатки, внезапно вспоминая свою сестру-близняшку, о которой не думала столько лет. – Я теперь чувствую себя гораздо лучше.

Нормально поговорить нам не дают. Дверь опять со скрипом открывается и в проходе появляется довольно упитанная девица, судя по платью, тоже сиротка. Интересно, я думала, тут всех плохо кормят, а оказывается, есть кто-то на особом счету.

- Мари, быстро к директрисе!

Гаркнула и скрылась коридор. Вера в моих объятиях застывает испуганным кроликом.

- Что такое? – спрашиваю у нее.

- Директриса такая злющая. Это плохо, что она тебя вызывает.

- Ничего, может, это из-за моей болезни, спросить что-то хочет…

- А может, это из-за того, что ты вчера взяла для меня лишнюю порцию хлеба? Ой, мамочки! А вдруг тебя накажут из-за меня? – Вера начинает хлюпать носом.

Отодвигаюсь, целую ее в лоб, приглаживаю волосы.

- Глупости, меня никто не видел, - вру ребенку, чтобы успокоить. – Дождись меня здесь, я скоро.

И, сжав кулаки, следую за откормленной сироткой по коридору.

Мы останавливаемся возле добротной дубовой двери. С резьбой, покрытой лаком. Не то, что хлипкие фанерки в детских комнатах.

- Иди! – девица пихает меня в спину, предварительно постучав костяшками пальцев по лутке.

Я с трудом открываю дверь и захожу. Большая комната, дорогая мебель, ковер на полу. За столом сидит директриса.

- Не забудь обувь снять! – рыкает на меня, едва я делаю шаг.

Разуваюсь, и ступаю босыми ногами по ковру.

- Проходи, садись, - указывает на стул возле стола.

Следуя указаниям, умащиваюсь на край стула, чинно складываю руки на коленях. Директриса поднимает взгляд от каких-то своих бумажек и внимательно на меня смотрит. Пристально, изучающе. Я бы даже сказала, что оценивающе.

- Мари, вчера у тебя был день рождения. Тебе исполнилось восемнадцать лет. Ты знаешь правило сиротского дома: мы предоставляем кров и еду только для детей, а ты отныне считаешься взрослая девушка. И я не могу больше держать тебя здесь. Прошу, собери свои вещи и покинь приют до обеда.

- Но… - я даже не знаю, что сказать, - и куда мне идти? У меня же, кроме сестры, тут больше никого нет. И… что я умею? Мне что, на улице ночевать?

- Мари, - директриса делает многозначительную паузу, - конечно, я могла бы тебе помочь…

- Я буду очень признательна.

- Не всем, а только хорошим, трудолюбивым девушкам, я помогаю. Ты знаешь, у нас есть несколько покровителей. Иногда им нужна прислуга. Вот и сейчас барон Мунс попросил подыскать ему горничную. Я тут же подумал о тебе. Барон щедро предоставляет комнату, стол и жалование. От тебя только требуется усердие и послушание. Как думаешь, справишься?

Я согласно киваю, но у самой режет слух вот это «усердие и послушание». Не знаю почему.

- Тогда подпиши вот эти бумаги, - директриса тут же передает мне несколько листов, исписанных каллиграфическим почерком. – Это документ о том, что ты не в претензии к приюту. И что берешь на себя обязательства работать горничной совершенно добровольно.

Я во все глаза смотрю на документ и понимаю, что некоторые слова могу прочитать, хоть и с трудом. Но общий смысл предложения понять не в состоянии. Капец! Девушек что, не обучали грамоте?  

- А если я не подпишу? – спрашиваю.

Лицо директрисы еще секунду назад лучившееся улыбкой, застывает. Если бы можно было убивать взглядом, я бы уже лежала на полу.

- Если не подпишешь, то выйдешь за стены приюта и иди, куда хочешь. Хоть на улицу голых ив, хоть в публичный дом. Твое дело.