— Каждый врач говорит по-разному. Его состояние не улучшилось, наоборот — за последние годы стало сложнее. По мнению терапевтов, первые эпизоды мутизма начались ещё тогда, когда он жил с матерью. Потом это повторилось, когда Джеймс оказался в исправительном учреждении. После этого улучшений больше не было. Он совсем перестал говорить.

Я не чувствовала себя вправе задавать ещё вопросы. Джордан — взрослый человек, и, вероятно, он способен осознавать свои ошибки и тот семейный хаос, который теперь пытается исправить. Я сделала глоток кофе, но нетерпение взяло верх. Было уже пять вечера, я не хотела больше ждать.

— Можно я поднимусь посмотреть, как Джаспер?

— Конечно, ему будет приятно тебя увидеть.

Я оставила Джордана внизу и, прежде чем войти в комнату Джаспера, на несколько секунд остановилась у двери Джеймса. Утром я избегала смотреть по сторонам, но теперь распахнула дверь — и всё, что осталось после прошлой ночи, было нетронуто.

Проектор. Подушки на полу. Конфеты. Разбросанные по полу DVD.

Это был портрет прошедшего мгновения, фотография чего-то прекрасного, что, возможно, больше никогда не повторится.

От этой мысли у меня подкосились колени, и я рухнула на смятую постель, обнимая подушку, всё ещё пахнущую Джеймсом. Я уткнулась в неё носом, вдыхая его тепло, потом свернулась клубком, прижавшись спиной к стене. Рыдания начали рваться наружу из груди, парализуя меня в этом положении — не знаю, сколько времени я так просидела.

И когда мне показалось, что я больше не способна выдерживать эту боль, холодное прикосновение чьей-то руки заставило меня вздрогнуть.

Это был Джаспер.

— Знаешь, кто твой брат? — попыталась я начать разговор, стараясь отвлечь его от моего покрасневшего лица и распухших глаз. Я шмыгнула носом и лёгким движением руки показала ему сесть рядом со мной. — Он идиот.

Джаспер сел. Его губы, обычно вытянутые в прямую тонкую линию, чуть изогнулись в робкой улыбке.

— Иногда твой брат не может выразить свои чувства словами, поэтому пишет их мне на стикерах.

Вдруг Джаспер потянулся к тумбочке у кровати и взял что-то. Он протянул ко мне сжатую в кулак руку, а затем раскрыл её — на ладони лежал маленький чёрный округлый камешек. Когда он протянул его мне, я поняла.

Это был тот самый камешек, который я видела утром на подносе, когда проснулась. Камешек… пингвины… всё сложилось в одну картину.

— Хочешь сказать, это была твоя идея?

Я увидела, как он пожал плечами — будто в этом не было ничего особенного.

— Ты придумал это потому что… «Нетипичный» — твой любимый сериал, да? Я знала! — воскликнула я так, словно только что разгадала невозможную загадку.

Джаспер кивнул. Я порывисто наклонилась к нему, чтобы обнять, но сразу почувствовала его напряжение от мысли о физическом контакте. И прежде чем он успел отстраниться, я остановилась.

Я снова прислонилась спиной к стене и обхватила колени руками, ощущая, как эта проклятая беспомощность вновь берёт верх.

— Знаешь, в последний раз со мной такое случилось во время поездки. Я была очень пьяна и… — я заметила, как в выражении Джаспера появилась тревога. — Я была переполнена эмоциями и просто сломалась. Заплакала. Со мной этого не происходило годами.

Джаспер продолжал внимательно смотреть на меня — казалось, я действительно его интересовала.

— Я не плакала с того дня, когда моему брату поставили окончательный диагноз. Острая промиелоцитарная лейкемия. Три самых страшных слова, которые я когда-либо слышала в жизни.

Я заметила, как Джаспер слегка наклонил голову набок. Возможно, он пытался понять мои чувства. А может, просто старался подавить ту грусть, которую оставили в нём мои слова.

— Я думала, что выплакала все слёзы в тот период, — призналась я, почти задыхаясь. — А потом, когда его смерть пришла раньше, чем ожидалось, я больше не смогла плакать. Как человек может не рыдать на похоронах собственного брата? И всё же мне казалось, что я уже настолько настрадалась, что перестала что-либо чувствовать. Мои рецепторы боли просто отключились.

В моей голове раздался звук стекла, рассыпающегося на тысячу осколков. Я хорошо его знала — это был звук моего разбитого сердца, той части меня, которую я никогда не смогла бы починить в одиночку. Единственное, что я делала, пытаясь избежать своих ран, — наносила себе новые, более физические. Только так этот треск в голове мгновенно превращался в неконтролируемые рыдания.

Я подтянула ноги к груди и уронила голову на дрожащие колени.

Прекрасные эмоции прошлой ночи переплелись с ужасной тревогой сегодняшнего дня. Все эти противоречивые чувства смешались до такой степени, что я больше не могла в них разобраться. И тогда я, наконец, взорвалась — освобождающим, отчаянным плачем.

Пряди волос на моём лице намокли, грудь вздымалась от рваных вдохов, но я больше не пыталась скрывать эту боль.

Джаспер молча слушал страдание, которое слишком долго было подавлено и теперь накрыло меня, как разлившаяся река. Я опустила голову ему на плечо, измождённая этими громкими всхлипами, и постепенно успокоилась… пока не уснула.